Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Холодное вино не радует. Свечи почти догорели, и фитили горят и плавают в лужицах воска. Распаренная колбаса с кусочком хлеба напоминает о празднике. Может, на следующий год повезёт, и он будет встречать Рождество дома. Он хочет в это верить. И всем тоже хочется в это верить.

Поднимают кружки, чокаются, делают по глотку и в один голос орут:

– С Рождеством!

Иоахим встаёт, говорит с каким-то воодушевлением:

– За то, чтобы в следующем году война закончилась.

Гюнтер подхватывает:

– Нашей победой.

И все, соглашаясь с ним, кивают головами и пьют по глотку, а потом начинают петь:

Каждый год снова приходит ребенок Христос

На землю вниз, туда, где мы, люди.

Возвращается со своим благословением,

Одним в каждый год,

Идёт по всем дорогам со всеми нами.

Стоит так же на моей стороне,

Тихо и незаметно.

Любовно направляет меня своей рукой[7].

Наконец хоть капелька радости поселяется в их сердцах. Словно по команде все закуривают и выпускают дым вверх. Огонь в печи весело потрескивает, и кажется, за окнами нет войны. И тишина, от которой все отвыкли, кажется невероятной. Но это, как ни странно, так.

Все связывают это с наступившим Рождеством и тем, что Господь помнит о них. Фитили свечей погасли, утонув в расплавленном воске, только огонь русской печи тускло освещает стол. Крошки имбирного печенья засыпаются в рот и заливаются тем, что армейские снабженцы называют кофе.

Если пересказать дома, как они праздновали Рождество в России, то уж точно кто-нибудь, выпятив губы, не удержится от возгласа:

– Как же убого!

Но сейчас у них есть свой маленький праздник, и они радуются. Иоахим, оглядев радостные лица, думает: «Как же мало на войне надо для счастья».

Долго сидеть не хочется, согрелся и почувствовал усталость, хотелось нестерпимо спать. Но распахивается дверь, народ из соседнего взвода вламывается и хором орёт:

– С Рождеством!

А потом, взглянув на ёлочку, просят:

– Дайте нам хоть веточку.

Видно, у них было что-то и покрепче, а не только бутылка вина. Гюнтер возмущён: они ходили за ёлочкой, они рисковали жизнью. Иоахим в светлый праздник не хочет ругани, хочется тишины и покоя. Удерживая возмущённого Гюнтера за плечо, отламывает нижнюю веточку, отдаёт им и говорит как можно спокойнее:

– И вас с Рождеством.

Они уходят не попрощавшись.

Теперь самое время подумать о сне, пока вши не взялись за свою чёрную ежедневную работу. Набросав шинели на пол, ложатся и долго не могут заснуть. Мысли о доме одолевают. Кто-то вслух шутит:

– Смотрите за своими вшами, чтоб они не убежали к новому хозяину.

Всех это веселит. И никто не думает о том, что праздник прошёл и завтра начнутся будни.

Гюнтер, поджав ноги, ложится на стол. Ему теплее всех, но утром он кричит так, что все вскакивают, думая, что русские наступают. Он сидит, свесив ноги, и, хлопая по столу, горланит:

– Мало того что вши меня обгрызли до костей, теперь и клопы соревнуются с ними.

Показывает ладонь с раздавленными и прилипшими к ней клопами. Все смеются над ним. Спал бы вместе со всеми, на полу прохладней, и вши не так донимают, а клопы не любят сюда спускаться.

5

С улицы грохочет, все хватают шинели и, торопливо на ходу одеваясь, выскакивают на улицу. Взводный стоит посреди улицы и кричит:

– Все в окопы.

Он ещё хочет что-то крикнуть, но осколок, вонзившись в его спину, толкает вперёд. Он падает лицом в снег и хрипит. Даже если рядом будет тысяча врачей, ему уже никто не поможет. Когда подползли, перевернули на спину и отряхнули лицо от снега, губы его были покрыты кровью, смешанной со снегом, а глаза уже остекленели. Мороз делает своё дело. Гюнтер грязными пальцами закрывает их.

Впопыхах забыли пулемёт в избе. Если на ночь оставить его на улице, утром не удастся привести его в чувство. Гюнтер подскакивает и мчится обратно, заскакивает в избу, выскакивает обратно, падает на снег и ползёт. Подползает, сваливается в окоп, ставит пулемёт на сошки, дёргает затвор и стреляет. Русских нет. Просто надо, чтобы пулемёт от выстрелов согрелся и не замолчал, когда это потребуется.

Снаряд русских свистит, все вжимаются в землю. Снег, земля – всё вперемешку – взлетают вверх. Снежная пыль медленно оседает. Все в недоумении, где же русские, почему не наступают. Зря снаряды они тратить не будут. Все ждут. Их всё нет и нет.

Прибегает посыльный от ротного, падает на край окопа и кричит, как будто все глухие:

– Отступаем, нас обошли!

Повторять не надо. Страх попасть в окружение сносит всем головы. Бежать, бежать, пока русские не закрыли дорогу. Подгонять никого не надо. Гюнтер, тяжело дыша, с красным лицом, с пулемётом на плече, отстаёт. Иоахим останавливается, забирает пулемёт и, утопая по колено в снегу, старается идти быстрее следом за задыхающимся Гюнтером.

Впереди – утонувшая в снегу деревня. Печки сгоревших домов торчат, как могильные памятники. На улице уже не рота, а кучка людей, очумевших от страха.

Иоахим, шатаясь из стороны в сторону, подходит, бросает пулемёт на снег и, отдышавшись, закуривает. Ему жарко, плечо ноет: пулемёт – не самая лёгкая вещь.

Ротный суетится, ходит туда-сюда, ищет глазами взводного. Иоахим, поднимая негнущуюся руку к козырьку, докладывает:

– Погиб. Осколок в спину. Насмерть.

Ротный, словно лишившись точки опоры, грязными пальцами скребёт щетинистый подбородок и, ничего не ответив, отходит. Никто не знает, что делать, ни он, ни другие. Все стоят и ждут. А посыльного из батальона всё нет и нет.

Иоахим чувствует, что вспотевшая спина, как будто покрывается коркой льда и начинает мёрзнуть. Гюнтер хлопает его по спине, но это мало помогает. Остаётся только покрыться льдом и умереть, укрыться негде. И они с Гюнтером прячутся от пронзающего ледяного ветра за русской закопчённой пожаром печью.

Он вдруг ни с того ни с сего начинает читать вслух детский стишок:

Подобно вольной птахе,

Живу и не тужу.

Порой в одной рубахе

Среди зимы хожу.

Любезно мне одно

Зелёное вино…[8]

Прижимаясь спиной друг к другу, замираем, так чуть-чуть теплее. Иоахим с грустью вспоминает слова ротного про тёплую одежду: «Раз Гудериан обещал, значит, будет».

Иоахим недобрыми словами про себя поминает и ротного, и Гудериана.

Наконец