Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

очевидно, помнили, как держать грифель и водить по бумаге, так что из черных и серых линий, из света и тени появилось человеческое лицо, каким увидела его художница, обнаружив в этом детском личике гораздо больше, чем другие, переложив на бумагу именно то, что составляло суть этого человека. Как будто Луиза заглядывала ребенку в самую его душу.

Она все еще это умела, Луиза по-прежнему была художницей, и сама теперь в этом убедилась.

Луиза осталась в Цюрихе до конца лета. Она нарисовала портрет младшего Рудольфа, так что он вышел почти близнецом младшего брата, хотя был на четыре года старше и немного выше. Нарисовала портреты Хеди, Иды и Эльзи. И еще один – Аннарёзли.

Когда наступила осень, Луиза Хан вернулась в Санкт-Галлен, уладить свои дела. Мать умерла, отец нанял экономку, она же и готовила для него. На следующий год, с первыми ярко-зелеными листьями липы, Луиза вернулась, как прилетают ласточки. Вернулась, чтобы остаться и продолжать рисовать.

Рудольф

Как и следовало ожидать, отец снова был против. Когда Рудольф, обсудив еще раз с Бауром и обдумав все путем, заговорил с Давидом о новом магазине в Тифенхоф, отец сперва поглядел на сына, как на безумного, а потом, когда убедился, что Рудольф это всерьез, старик не выдержал.

– Нас поднимут на смех! Скажут, у этих кондитеров мозги сахаром да твоим шоколадом забиты! Конец нам, коли мы туда пойдем. Ноймаркт, да не смеши ты меня! Что там делать, за городской стеной, в Лягушачьем рву!

Рудольф хотел было напомнить, что городских стен давно уже не существует, зато появился новый Мюнстерский мост, прямо до площади Ноймаркт. Но отец это знал, как и он, и все остальные.

– Это здесь, в Маркт-гассе, мы в самом центре города, центральней уж и быть не может. Два шага до ратуши и Овощного моста, до Гроссмюнстера и один квартал до озера. В Лиммат можно плюнуть прямо из дверей магазина!

Лицо у старика покраснело, он то и дело утирал пот со лба. Катарина была удивительно спокойна и налила свекру еще вина.

– Йоханнес Баур говорит, дом в Тифенхоф – золотая жила, – заметил Рудольф подчеркнуто спокойно, но отец только рассмеялся. – Ноймаркт станет транспортным узлом между Северным вокзалом и Центральным, в этом он уверен.

– Ха, Йоханнес Баур то, Йоханнес Баур сё. А я говорю тебе: все и так хорошо, Маркт-гассе и твоя фабрика в Хоргене, а тебе все мало, опять что-то новое надо затеять. Отчего ты не можешь быть доволен тем, чего уже добился? Куда ты все несешься? Все меня переплюнуть хочешь? У меня на это дело целая жизнь ушла, а тебе все сразу подавай! Я сорок лет пахал, а ты вдвое быстрее решил?

На это Рудольф предпочел ничего не отвечать. Но двадцать лет – слишком долго, а «целую жизнь» Рудольф и представить себе теперь не мог. Время-то пошло быстрее, чем прежде, с тех пор как отец приехал в Цюрих и ему пришлось начинать с нуля. Дай бог, чтобы сын унаследовал крепкое здоровье своего отца, тогда у него впереди еще много времени, чтобы создать что-то новое, расширить производство, разбогатеть и прославиться не только в Цюрихе, но и за его пределами.

Если бы Лягушачий ров полностью засыпали, на его месте выросла бы новая улица, гораздо шире, чем переулки в Нидердорфе. Тогда железная дорога и порт на озере соединятся транспортной осью. А проходить она будет через Ноймаркт, или как там будет называться площадь в будущем. Ясное дело, это не завтра произойдет и не через год. Придется еще подождать да потрудиться. Но тут же главное – учуять! А у Йоханнеса Баура чутье было что надо! Он доказал это уже дважды, и всякий раз его сначала высмеивали, а потом им восхищались. Ходили слухи, что ему и его сыну Теодору вскоре будет присвоено звание почетного гражданина города Цюриха. Поговаривали еще, что городской совет подумывает поручить Баурам чуть ли не управление городским строительством. Баур был не мечтатель, он был провидец и видения свои умел воплощать в жизнь, так что каждый в городе мог убедиться: этот человек достиг многого. Рудольф хотел, чтобы и о нем говорили так: молодой Шпрюнгли – он всегда добивается своего. Пусть смеются, а он переберется из старого города за прежние городские стены, на еще довольно пустую площадь с гостиницей, почтовой станцией и кредитным учреждением по соседству. Некоторые до сих пор смеются над ним: таскается, мол, пешком в Хорген. Пусть смеются. Потом будут при встрече снимать шляпы и кланяться.

1859

Хеди

Хеди зевнула. Зябко поежилась и забрала утреннюю газету. Переулок поблескивал в бледном свете газового фонаря. Еще была ночь, но уже слышно было, как наискосок от отеля «Баур в городе» фыркают и шаркают копытами лошади – поставщики привозят свой товар, уже на почтовую станцию катятся повозки, кучера щелкают кнутом.

Хеди закрыла за собой дверь и вернулась к прилавку.

– Привет, Хеди! – раздался голос возле двери в пекарню.

– Напугал! – Хеди снова хотела зевнуть, но на этот раз прикрыла рот ладонью.

– Спишь долго, соня, – подмигнул Кони, – если бы ты вставала каждый день так же рано, как я и мои коллеги, то в это время уже была бы бодра и весела.

Кони высыпал в витрину целый противень миндальных пирожных.

– Оставь, сама разложу, – сказала Хеди, – пальцы у тебя неуклюжие, красиво не получится.

– Неуклюжие? Я тебе покажу! – пригрозил Кони. – Да уж разложи, будь добра, я тебе еще противень принесу. Новая порция готова.

И Кони исчез в пекарне с пустым противнем. Хеди поглядела ему вслед. У Кони, конечно, пальцы были очень даже ловкие, даже красивые, тонкие пальцы. И какой же невиданной силы были эти пальцы! Он мог бы этими пальцами по веревке на самый пик Маттерхорна взобраться. Кони выучился на кондитера в Маркт-гассе у деда Хеди и у своего приемного отца Роли. После учения отправился в странствие. Уехал в Германию, добрался до Дрездена, где научился печь рождественские кексы. Но когда заработала новая кондитерская Шпрюнгли на Ноймаркт, он всего через год странствий вернулся в Цюрих. Хеди, впрочем, надеялась, что не только из-за нового магазина, но и ради нее, Хеди. Она так скучала по своему другу детства, неужели он уехал на целых три года? Невыносимо! Но затем появилось новое роскошное помещение на Ноймаркт, которое Рудольф и Катарина купили против воли деда и обустроили на свой вкус. Для Хеди все изменилось. Кони вернулся, а отец доверил ей управление новым магазином, когда ей минуло всего девятнадцать лет.

Ох и нелегко же пришлось в