Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

Давид потянулся к печи за новой порцией пирога, но Роли его опередил. Подмастерье, казалось, следил за мастером, и Давид это заметил. Вероятно, парень все еще ждал, что Давид уступит: да, ошибся, не признал дельного парня в том нищем оборвыше, которого Рудольф притащил в дом, не спросив отца. За спиной хозяина. Да, наверное, он был несправедлив к парню. Из этого Роли получился превосходный кондитер. И признать-то нетрудно, Давид даже гордился этим подмастерьем. Это ведь старик научил его почти всему, что Роли умеет. Ясно, что он все еще ждал от хозяина признания. Один взгляд, один долгий взгляд, и лишь тогда Роли вернулся на свое место. Давид почти не поднимал глаз, но подмастерье и так все понимал.

Лопаткой Давид перекладывал тарталетки по одной с противня на стол, чтобы не подгорели снизу. Рядом миска с консервированными вишнями и глазурь, покрывать тарталетки с фруктами сверху.

Давид оперся на рабочий стол. Вся его сила ушла вдруг из него, как будто в землю через ноги. Голова закружилась. Тут же подскочил Роли. У парня шестое чувство, что ли? Давид развязал фартук, собрался было повесить его на крючок, но Роли забрал фартук у него из рук. Давид поглядел на парня, похлопал его по плечу. Это означало: спасибо, Роли. И прости, что был несправедлив к тебе. Ты стал добрым кондитером. Прав был Рудольф, не ошибся в тебе. Все в одном жесте. Роли чуткий, сам сирота и чужого сына принял, как родного, Роли поймет.

Затем он провел рукой по голове, взъерошил свои седые волосы и медленно, мелкими шажками, пошел в квартиру. Никогда еще лестница не была такой длинной и крутой, а ступеньки такими неудобными. Он лег на канапе и тут же заснул.

Рудольф

Катарина послала Роли на Ноймаркт за Рудольфом. Отец лежал на диване после обеда и как-то странно дышал. Катарина встревожилась. Рудольф прибежал в Маркт-гассе, склонился над спящим отцом и потряс его за плечо.

Давид открыл глаза и поглядел сначала на Катарину, потом на сына.

– Вот теперь все сделал, что мог, – прошептал он.

Затем закрыл глаза, сделал два глубоких вздоха – и более ничего.

Был холодный день в середине февраля. На кладбище лежал снег, лужи покрылись льдом. Все замерзли, как замерзают только на кладбищах, когда холод пробирает до костей. Но умереть весной, должно быть, еще хуже, думал Рудольф. Дети, словно органные трубы, выстроились у могилы: Хеди, уже совсем взрослая женщина, две девушки, два мальчика, Рудольф и младший, Давид, названный в честь деда. Старый священник церкви Проповедников скончался несколько месяцев назад. Новый знал отца Шпрюнгли только уже совсем стариком. Он даже специально приходил к ним в дом, чтобы узнать у Рудольфа и Катарины, что за человек был этот Давид Шпрюнгли из его церковной общины. Его жены, матери Рудольфа, давно уже не было в живых, о сестре Давид ничего не слышал после того, как она эмигрировала в Америку. В Андельфингене, откуда отец был родом, его никто не помнил. В его пекарне его всегда уважали и побаивались. Давид был строг и, пожалуй, не всегда справедлив, однако о семье заботился и за своих стоял горой, не жалея себя. Особенно ради своего сына и преемника, унаследовавшего и дело, и профессию отца. Все это священник рассказал теперь у могилы Давида. Интересно, что сказал бы сам покойный, если бы мог это слышать? Должно быть, возражать не стал бы, подумал Рудольф. В конце своей речи священник напутствовал собравшихся по-своему.

– Храните по покойному добрую память, – сказал он, потирая покрасневшие замерзшие руки, – и кто знает, быть может, когда-нибудь в вашей памяти он даже предстанет лучше, нежели был при жизни.

Катарина улыбнулась. Улыбнулись даже Френи и все три внучки – Хеди, Ида и Эльзи, которым всегда казалось, что дедушке они, три девчонки, совсем не так важны и желанны, как два внука.

Белые перчатки, единственное, что досталось Давиду в детстве в наследство после смерти матери, найти не удалось. Покойный, должно быть, сам давно выбросил их. Очевидно, они не много для него значили и слишком остро напоминали о его бедности, о его нищей юности и об одиночестве в этом мире.

Гильдия корабельщиков прислала великолепный венок, а глава гильдии отправил своего заместителя на поминки. Уважаемого гражданина Цюриха похоронили сегодня, завтра утром об этом сообщат газеты.

Рудольф оплакивал своего отца, как и подобало. Не меньше, но и не больше. Давид Шпрюнгли был Давид Шпрюнгли, восьмидесяти пяти лет. Каким был – таким был. Другим и быть не мог. Самой большой радостью на старости лет стало рождение двух внуков-мальчишек. Старший, Рудольф, вскоре начал бы работать у него подмастерьем в пекарне. Тогда круг замкнулся бы. Один Шпрюнгли, проживший на своем месте в пекарне более семи десятилетий, уступил бы место следующему поколению Шпрюнгли. Эстафета была бы передана после целой долгой жизни неустанного тяжкого труда.

Давид, младший, последним оставался еще у могилы, на которой теперь, вместе с именем деда, стояло и его имя. И младший внук, среди немногих, утирал слезы. Его дедушки, в честь которого он назван, больше не было. Долгую жизнь прожил дед и многого добился. И с годами нисколько не изменился.

Катарина взяла под руку Рудольфа. Френи стояла с девочками, Роли – с мальчиками.

– Ну, пойдем? – спросила его Катарина.

Рудольф глубоко вздохнул. И кивнул.

1863

Катарина

Ах, жаль, свекор не дожил. Хотя ему, вероятно, и это название бы пришлось не по вкусу.

Спустя год после смерти Давида Шпрюнгли Ноймаркт все же переименовали. Теперь площадь звалась Парадной площадью, достойное, хотя и немного высокопарное название, потому как военных парадов тут не проводили. Катарина нервно по очереди размяла пальцы. Перед зеркалом еще раз проверила прическу, о которой утром позаботились ее дочери: прямой пробор и красивый узел на затылке. Отрезали ножницами несколько седых волос, что были особенно заметны на проборе. Бордовое платье, простое, но тонкий воротник из санкт-галленского кружева делал наряд Катарины особенным. Ее темные волосы блестели ярче, лицо сияло белизной. Из шелка цвета лаванды сшили для Хеди очень красивое, не чрезмерно роскошное, дневное платье, с серебряными пуговицами на лифе. Чепец из лиловых шелковых лент, завязанных бантами и украшенных кремовым кружевом, Хеди надевать не стала. Вместо этого Ида и Эльзи вплели ей в косы две шелковые ленты и свернули их