Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

эту сумму, вероятно, означает, что ваши дела идут хорошо или даже превосходно, и вы, по-видимому, живете от успеха к успеху. Отца своего ты уже обогнал, он же, несомненно, останется там, где жил и работал последние сорок лет. Оттуда его уже не удастся переселить в другое место, тем более – на другой берег Лиммата, так далеко от Нидердорфа, где он давно пустил корни.

Я все гадал, отчего ты выбрал именно Ноймаркт, который я, как и твой отец, до сих пор помню как старый скотный рынок, расположенный за городскими стенами и рвом, в котором днем и ночью беспрерывно квакают лягушки. Хорошо, хоть зимой молчат. В прежние времена, когда здесь еще господствовала старая липа на Тифенхоф, это была старинная площадь, грохот копыт и шум повозок, женщины сушили здесь белье и выбивали ковры на открытом воздухе, совершенно не стесняясь. А нынче там ведется строительство, ров засыпан, так что на его месте разъезжают кареты, городские стены разобраны, лягушки переселились за город, а почтенная старая липа пошла на дрова. Я вот все думал, отчего Рудольф открыл свое заведение, которое, как я представляю, более чем в два раза превосходит “Шпрюнгли и сын”, именно там? Что же такого особенного в этом месте, которое находится не в центре, а скорее на периферии старого доброго римского Турикума? Или лучше спросить: кто еще ведет там свои дела? Австриец Баур выстроил там один из своих отелей, либеральный отпрыск патрицианской фамилии Альфред Эшер открыл там свой банк, а теперь там же – и Рудольф Шпрюнгли. Это уже делает сие место ценным и особенным. Однако сдается мне, что они все же замышляют еще что-то, эти Бауры, Эшеры и Шпрюнгли. Им ведомо что-то такое, чего не знает никто другой. Или, по крайней мере, они умеют учуять и распознать нечто большее. Это современные предприниматели, которые смотрят в будущее, конечно в будущее, куда же еще! Эшер вкладывает свои деньги – не все, но очень много – в строительство железной дороги, которая уже весело несется по Европе на паровом ходу. Непорядок: Швейцарию эти “трайны”, как голландцы зовут поезда, до сих пор объезжают стороной. Разве можно, чтобы нашу страну, которая наконец объединилась и стала гордой конфедерацией, исключили из всеобщего технического развития только потому, что у нас слишком много гор? У нас, возможно, больше проблем, чем здесь, в Голландии, где взгляд всегда устремлен в бесконечность, потому как тут гор нет вовсе. В Швейцарии есть и другие препятствия, но они не останавливают Эшера. Стало быть, в будущее, вперед – вот что повлияло на твое решение. Вероятно, триумвират Эшер – Баур – Шпрюнгли планирует проложить железнодорожные пути по всему левому берегу, вниз к озеру, а после – и вокруг всего озера. И где нет домов, которые пришлось бы сносить ради железнодорожных рельс, и нет старых деревьев двухсот пятидесяти с лишним лет? Или лягушачьих рвов, которые придется засыпать по всей длине. Это железная дорога, дорогой мой, натянутая, как струна, как и подобает старому оборонительному рву, на месте которого она будет построена. Там можно проложить не одну, а сразу две железнодорожные ветки, и они даже не встретятся. От Северного железнодорожного вокзала до причала – одним духом. Настоящая Вокзальная улица, какая нынче имеется здесь, в Голландии, в каждом крупном городе. Потому что в каждом крупном и даже небольшом городке теперь есть железнодорожный вокзал. И целая толпа путешественников – туда и обратно, туда и обратно, а тут им – шоколадка от Шпрюнгли, или пакетик с пирожными, с вафлями или рогаликами, или гостинцы крестникам от крестных, или кусочек “Шпрюнгли № 8”, «Сливочного», за который, кстати, весьма вам благодарен. Вкусный получается у тебя шоколад, Рудольф. Вкуснее многого, что можно попробовать в Голландии, а тут этого, поверь мне, предостаточно. Голландцы – прирожденные торговцы. Они торгуют всем, что попадает к ним в руки, хоть с болот за дамбой, хоть из-за моря. Здесь действительно есть все, как если бы вы находились в самом центре мира. Если бы они еще прилично говорили по-немецки.

Скажи, Рудольф, теперь, когда ты запанибрата с Эшерами и Баурами, разговариваешь ли ты вообще еще с такими, как я?

Я почти похоронил надежду снова увидеть тебя при жизни. Ты предприниматель и семьянин, у тебя, вероятно, нет времени на путешествия. Вряд ли ты приедешь теперь. Оттого я не стану более вести себя как надоедливый двоюродный дед, который все время жалуется и умоляет, чтобы о нем вспомнили хотя бы на Рождество. Кстати, о Рождестве, как насчет ближайшего? Дети ваши уже подросли, так ведь? Разве твоя Катарина не хотела бы увидеть Голландию, ее ветряные мельницы и великое Северное море с его многочисленными кораблями и железными дорогами по побережью? Наверняка хотела бы!

Eheu fugaces labuntur anni, как говаривал один латинянин, полагаю, это был старик Гораций. Ах, как быстро пролетают годы! Так оно и есть.

Будьте здоровы и до свидания, ваш двоюродный дедушка Флюкигер».

1862

Давид

Он сделал вид, будто до сих пор не заметил, что его уже не подпускают к тяжелому тесту в кадке. Все он знал, конечно. Знал и замечал все, что бы ни происходило в пекарне. И давно уже понял, что они – давно ли уже? – берегут его, старого. А он ничего не говорил: что пальцы болят, что суставы пухнут, как грибы на старом дереве. Притворялся, что не чувствует возраста, а годы между тем давали о себе знать, отнимали силы, прежнюю легкость движений, сковывали, ограничивали. День ото дня, неделя за неделей, год за годом. Становилось только хуже. Но он уже привык к этому. И уже ничему не удивлялся, не дурак ведь. Восемьдесят пять лет уже несло по жизни его крепкое тело, работали сильные руки и плечи, крепкие ноги – и много тяжкого труда. Но вот теперь все эти восемьдесят пять годов чувствовал он на себе, как груз, в каждом суставе, в каждой мышце и в каждой жиле, что еще держали его тело. Однажды все кончится, думал он, но до тех пор я буду раскатывать тесто для тарталеток и выкладывать его в форму. Надо заворачивать вафельные рожки, и, как всегда, горячий противень принесли на стол именно ему, потому что даже теперь он справляется с этим лучше, чем все они, вместе взятые. И это всем известно. Хотя он уже и ложку иногда с трудом держал в пальцах, но об этом никто не знал, Давид