Последний чекист - Александр Борисович Кердан

В груди у Волково все сжалось и похолодело. Да что там похолодело – вмиг покрылось инеем с палец толщиной. Он тут же вспомнил, что под шампанское рассказывал Софочке анекдоты про Генерального секретаря и верного ленинца, с трудом выговаривающего слово «систематически» так, что звучит оно у него как «сиськи-матиськи», и про то, что «напрасно враги распускают слухи, будто вместо руководителя страны в его правительственной машине возят чучело. Это все неправда, ибо вместо чучела ездит он сам…» Ах, как она задорно смеялась в ответ…

Но запись с анекдотами генерал Скряга демонстрировать не стал. Он, словно желая добить Волкова контрольным выстрелом в голову, ткнул в его сторону указательным пальцем:

– Вы хоть знаете, кому вы давали интервью?

– Да никакого интервью и не было… – Волков начал торопливо и путано объяснять, что просто беседовал с попутчицей, и не было у нее никакого диктофона, и вообще она – студентка университета Дружбы народов имени Патриса Лумумбы – выдающегося борца за освобождение чернокожих…

Скряга сурово оборвал его:

– Это вы думаете, что просто беседовали со студенткой университета Патриса Лумумбы. На самом деле с вами в купе ехала Софья Гринбер, штатный сотрудник Моссада, подвизающаяся на ниве радиожурналистики. Она вполне профессионально раскрутила вас на неблаговидные высказывания и политически близорукие заявления, способные нанести урон репутации нашей великой Советской Родины. Так что, гражданин Волков, вы вольно или невольно оказались втянутыми в идеологическую диверсию и приняли в ней самое непосредственное участие…

Услышав вместо привычного «товарищ полковник» обращение «гражданин», которое в устах особиста ничего доброго не предвещало, Волков побледнел. От осознания происшедшей катастрофы сердце у него сдавило. Он попросил стакан воды у генерала. Генерал плеснул ему в стакан воды из граненого графина. Волков сделал несколько судорожных глотков и замер, ожидая решения своей участи.

Скряга между тем встал из-за своего стола, обошел Волкова и уселся напротив, оглядел полковника проницательным взором и неожиданно перешел на товарищескую манеру разговора:

– Не знаю, в какой счастливой рубашке вы родились, Игорь Николаевич, но ваши идеологически невыдержанные откровения не дошли до адресата и не прозвучали в передаче «Голос Америки». Скажите спасибо, что органы госбезопасности успели перехватить сделанную Гринбер «закладку» и она не ушла за рубеж. Иначе говорили бы с вами в другом месте.

– Что же будет со мной, товарищ генерал-майор? Я же и предположить не мог, что она… агент… Обычная советская девушка… – только и выдавил из себя Волков.

Скряга изложил диспозицию так, как она виделась с высоты его положения:

– Ну, о Главном политическом управлении вам, Игорь Николаевич, придется забыть. Надолго, если не навсегда. Я уже отозвал свое согласование и по своей линии ситуацию доложил. Простите великодушно, но долг службы обязывает. Да вы и сами все должны понимать. И с кафедрой вам тоже придется распрощаться. Нас не поймут, если ведущую кафедру в высшем военно-политическом училище будет занимать офицер, как бы помягче сказать, не умеющий держать язык за зубами…

Волкову стало ясно, что на карьере придется поставить крест:

– Мне, что же, рапорт на увольнение писать?

Перемену в его настроении Скряга уловил сразу, как опытная гончая улавливает запах добычи:

– Это лишнее, товарищ полковник. И сокол в силок влетает… Такими профессионалами, как вы, разбрасываться непозволительная роскошь… – генерал побарабанил пальцами по столу. – А знаете, я в давних добрых отношениях с генералом Зинченко, членом военного совета на Урале. Переговорю-ка я с ним… Может, отыщет вам местечко в Свердловске, у себя под крылом. Человек он умный и опытный, служить с таким одно удовольствие. Да и опорный край Державы – это вам не наш «западэнский Львив». Урал окажет на вас благотворное воздействие… И еще, считайте это моим дружеским напутствием: будьте осторожнее в высказываньях. Вторую ошибку вам не простят…

– Вот так я и попал на Урал… – Полковник Волков умолк, а потом добавил, глядя прямо в глаза капитана Вострякова: – Надеюсь на вашу порядочность, Федор, прошу о нашем разговоре никому ни слова… И поскольку у вас вся жизнь впереди, не сочтите за менторство, сами не окажитесь в подобной ситуации…

– Буду стараться, – пробормотал Востряков и все же не удержался еще от одного вопроса. – Товарищ полковник, Игорь Николаевич, а почему же линия-то главная?

– Главная линия потому, что больше всего нашего брата именно на ней и сгорает синим пламенем.

Востряков вернулся в свой скромный номер и долго не мог уснуть, заново перебирая в памяти рассказ полковника, лучезарный образ которого в его глазах после услышанного несколько потускнел: «Вот вроде бы умный, красивый, сильный человек – и так попал впросак… Тоже мне главная линия!.. Нет, со мной ничего подобного никогда не случится! А если и встретится на пути шпионка из Моссада, из ЦРУ или даже из МИ-6, я ей ни за что на крючок не попадусь! Не зря же до политуправления секретарем дивизионного разведбата служил…»

Но «главная линия» все же коснулась Вострякова. Неожиданно и совсем с другого бока. Жена его Лиза вдруг задурила – ушла к капитану из тылового управления округа. Спустя пару месяцев она подала на развод. Вскоре и суд состоялся, после которого Вострякову пришло письмо, извещавшее, что их брак расторгнут.

Вскоре Вострякова вызвал к себе полковник Фоменков и огорошил:

– Придется вам, товарищ капитан, из политуправления уйти. У нас разведенцам не место.

Востряков съежился, хотя Фоменков и пообещал:

– Переведем вас на равнозначную майорскую должность. Служить будете здесь же, в Свердловске, в политотделе спецчастей гарнизона…

Кадровик не обманул. Вострякова вскоре назначили пропагандистом в спецчасти. И вроде бы должность равнозначная, и с нее в академию поступать можно, и город тот же, и квартиру ему с Лизой помогли разменять на две однушки в разных концах города, так что по общежитиям мыкаться не пришлось. Но дальнейшая карьера у Вострякова не сложилась. В академию он так и не поступил – разведенцев туда тоже не брали… Получив майора на своем пропагандистском кресле, так и дослужил до сокращения численности Вооруженных сил. Совпало это с перестройкой, когда никто уже вопросом о сохранении «ценных кадров» не озадачивался. Написал рапорт – и гуляй! Радуйся, что получил выходное пособие и уволился не где-то в захолустье, а в столице Среднего Урала.

С полковником Волковым судьба свела Вострякова еще раз, когда он поступил в заочную аспирантуру уральского госуниверситета и на кафедре философии готовил к защите кандидатскую диссертацию на тему: «Генезис феномена женской неверности от матриархата до наших дней».

Волков к тому времени тоже уволился из армии и состоял в ученом совете университета. Он вызвался быть у Вострякова официальным оппонентом и на защите, которая прошла блестяще, бросил в корзину бывшего сослуживца свой белый шар. Что в общем-то и неудивительно: линия научного поиска была выбрана главная…

2021

Шпион, выйди вон!

Француз говорил по-русски без акцента, так, как в России уже не говорят. Четко очерчивая каждое слово, он произносил фразы степенно, с осознанием значимости сказанного и в то же время вальяжно и даже высокопарно. Словом, изъяснялся, как это называли в старину, высоким штилем.

Слушая импозантного, с холеной бородкой а-ля Николай II, иностранца, которого представили, как известного слависта Луи Гюссара, Пронин то и дело ловил себя на мысли, что это вовсе и не француз никакой, а коренной «русак» – наследник эмигрантов первой волны, из числа той самой дореволюционной знати, что после семнадцатого года на пароходах и поездах покинула распавшуюся Российскую империю и перекочевала на Елисейские поля. С представителями упомянутой знати – всеми этими великосветскими князьями и графами, камергерами и камер-юнкерами – Пронин никогда прежде не сталкивался, но был уверен, что эта знать так и говорила – потому что именно так общались между собой герои произведений дореволюционной отечественной классики.

Луи Гюссар делал доклад на международном литературном семинаре в Гданьске. На семинар Пронина заманила его давняя знакомая – московская критикесса и литературовед Нонна Умнова. С Нонной Пронин познакомился четверть века назад на последнем Всесоюзном совещании молодых писателей, где они обменялись своими первыми книжками, и с тех пор нет-нет да и встречались на разных писательских собраниях в Москве, куда Пронин приезжал с родного Урала. Вот уже лет пять как неугомонная Нонна собирала писателей России и Зарубежья то в Варшаве, то в Сопоте и Гданьске, и все приглашала Пронина приехать. А он все отнекивался,