Последний чекист - Александр Борисович Кердан

Шаркибаев посадил Санина рядом с собой. Выпив водки и раскрасневшись, сказал, приобняв его за плечи:

– Виш, как Серика любят! Как ево все уважают, как принимают… Ты, Коська, Серика держис! Серик плохому не наущит…

– Серик Шаркибаевич, а как вы писателем стали? – задал Санин волновавший его вопрос.

Корытных и директор вышли на перекур, и Шаркибаев смело поделился опытом:

– Э-э, снащала дал десять тысящ один казахский писател. Он мой расскасы записал. Потом дал десять тысящ редактор «Жазушы». Он книга «Горящий степ» напещатал. Умный щеловек сказал: «Серик, нада русский перевот…» Дал еще десять тысящ русский писател, он перевел. С двумя книг меня в Союс приняли…

– А что вы сейчас пишете? – с надеждой спросил Санин, полагавший, что настоящий писатель ни дня без строчки жить не может.

– Э-э, защем? Много пишеш, голова болит! – захихикал Шаркибаев. – И так все хорошо! Болше меня писател в области нет! Выступат совут, ладоши бьют, достархан накрывают, бакшиш дарят… Ты, Коська, Серика дершис! – повторил он. – Сам болшой писател будеш!

Провожая их из совхоза, директор и впрямь загрузил в багажник «Волги» дары: тушку барашка, ящик помидоров, мешок сахара, бурдюк кумыса.

У КПП родной части Шаркибаев высадил Санина и Корытных, сказал им на прощание свою коронную фразу: «К штыку приравняем перо! Держите свяс с военкоматом!» – и уехал.

Корытных и Санин отправились в ближайшую пивнушку – «лакирнуть» достархан. Пиво в казахском городе, в отличие от любого российского, всегда имелось в наличие и продавалось без очереди.

Отхлебнув истекающего белой пеной напитка, Санин передал Корытных разговор с Шаркибаевым и спросил со всем жаром юности:

– Витя, скажи, а разве в Союз ради достархана вступают или бакшиша? Что это за писатель, который одну книгу написал и то не сам?

– Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать… – обгрызая плавник леща, строкою классика отозвался Корытных.

– Мне больше нравится, «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон»?.. Или – «поэт, не дорожи любовию народной»?

– Погоди, обожжешься, как я, станешь делать, как Шаркибаев!

Корытных поведал, что его одобренная к изданию книга стихов уже пять лет лежит в Алма-Ате в издательстве и никак не может попасть в план.

– Взятку просят! А у меня, Костя, денег нет. Семья, трое детей… Да и не казах я, как видишь…

Он поглядел на загрустившего Санина и обнадежил:

– Ты, наследник Паустовского, нос не вешай! Ты меня на десять лет моложе. Запас возраста есть! У тебя все еще может получиться… Только стихи писать не бросай!

– Да уж, не брошу! Если и стану членом Союза, то не ради миски чечевичной похлебки…

Корытных печально кивнул:

– Ну, попробуй…

Вскоре Санина перевели служить в другой гарнизон.

О дальнейшей судьбе казахстанских знакомых ему долго ничего не было известно, пока однажды на челябинском автовокзале он не столкнулся с рабочим поэтом Дуняшиным.

Это случилось уже после распада Советского Союза, когда Казахстан обрел суверенитет.

Дуняшин, как оказалось, недавно переехал в мордовское село, на свою историческую родину. Теперь ехал в Казахстан оформлять какие-то документы.

– Виктор Михайлович Корытных год назад погиб… – горько сообщил он. – Пьяным замерз на автобусной остановке…

– Как же так? Мне показалось, что он запойным не был!

– Не был, да стал. С горя, что не сумел пробиться. Книгу свою так и не смог издать. Когда СССР приказал долго жить, с работы его казахи поперли… Жена ушла… Вот и запил.

– А Шаркибаев жив?

– Что ему, баю, сделается? Местный классик! Живее всех живых!

– Так же собирает дары со всех, с кого может?

– Точно! Только теперь уже не совхозы трясет, а местных фермеров и олигархов!

– Калымханов, небось, член писательского Союза? – поинтересовался Санин.

Дуняшин удивился:

– Ты и его помнишь? Конечно, и давно. Он – правая рука и ученик Шаркибаева. Ждет момента, чтобы своего наставника подсидеть… А ты как?

– Служу России…

Подполковник Санин уже несколько лет, как носил в кармане красную книжечку члена Союза писателей. Его приняли безо всяких взяток, как автора пяти книг.

Но, посмотрев на седого как лунь Дуняшина, не имеющего своих книг и осевшего в глухой деревушке без каких-либо перспектив, ничего об этом не сказал.

Да и чем было хвастать: никаких льгот и преференций членство в Союзе теперь не давало: ни внеочередных публикаций в журналах и издательствах, ни повышенных гонораров, ни командировок за счет литфонда, ни отдельного кабинета…

Но ведь и стремился в Союз писателей Санин вовсе не за этим!

Не сказал он Дуняшину и про то, что сам теперь руководит областным литературным объединением, и молодежи среди слушателей немало…

Тут объявили отправление автобуса. Они обнялись, и Дуняшин уехал.

На следующем занятии своего лито Санин долго талдычил о том, какое это не простое дело – остаться писателем и человеком несмотря ни на что.

Прощаясь с воспитанниками, он произнес неожиданно всплывшую в памяти фразу:

– К штыку приравняем перо! Держите связь с военкоматом!

– Зачем это? – удивились юные дарования.

– Обстановка в мире напряженная… – печально сказал подполковник Санин.

2019

По главной линии

Полковник Волков заметно выделялся среди сослуживцев: высок, статен, красив той зрелой, мужественной красотой, которая сражает наповал и юных дев и дам бальзаковского возраста. Обильная седина густых, слегка волнистых волос и глубокие морщины на открытом челе ничуть не портили его облика, а только подчеркивали благородство и жизненный опыт их обладателя. Даже в политическом управлении округа, куда в те, заповедные, годы отбирали лучших из лучших офицеров-политработников, блистал Игорь Николаевич Волков своим умом и славился необычайно широким кругозором, умением говорить ясно и доходчиво, размашисто и афористично, поражая слушателей энциклопедическими познаниями в области отечественной истории и международных отношений, цитатами из трудов классиков марксизма-ленинизма и современной литературы. К тому же он, единственный, кроме члена военного совета – начальника политуправления округа генерал-лейтенанта Зинченко, обладал ученой степенью кандидата наук, только не исторических, как у генерала, а философских. По этой или по какой-то иной причине Волков пользовался особым расположением Зинченко и мог без предварительной договоренности входить к нему в кабинет и удостаивался чести подолгу беседовать наедине. Прежде это удавалось только двум людям: первому заместителю Зинченко генерал-майору Плаксину да начальнику отдела кадров полковнику Фоменкову.

Личные выдающиеся качества Волкова, прослужившего в политуправлении чуть больше года, и непонятная благосклонность к нему старших начальников делали его среди сослуживцев человеком легендарным и даже в чем-то таинственным.

– Нашему Игорю Николаевичу, прирожденному златоусту, прямое место в ГлавПУре! Таких, как он, пропагандистов, во всем Союзе по пальцам перечесть можно… Да таких, как он, просто не найти! – переговаривались о нем товарищи после очередной лекции, прочитанной Волковым в окружном Доме офицеров, не переставая удивляться, как такой ценный «кадр» попал служить к ним, в «тыловой», третьеразрядный округ.

В самом деле, оказался Волков на Урале неожиданно. Свалился, можно сказать, как снег на голову в майский день, и сразу был назначен на только что открывшуюся вакансию лектора политуправления, на которую многие из местных идеологов давно нацеливались, да получили в связи с приездом Волкова от ворот поворот. Поговаривали, что с переводом полковника в Свердловск была связана какая-то история. Но вот какая? Этого никто не знал, кроме, конечно, генерала Зинченко и полковника Фоменкова. А те умели держать язык за зубами.

Капитан Федя Востряков, служивший в политуправлении старшим инструктором отдела комсомольской работы, смотрел на полковника Волкова, как на явленный ему вдруг идеал настоящего мужчины и офицера. Волков вызывал в нем чувства, близкие по своему накалу к влюбленности. И потому Востряков взирал на полковника восторженно, слушал его выступления с особым вниманием, старался подражать его манере держаться, вскидывая высоко лобастую голову и то и дело распрямляя неширокие от природы плечи и сутуловатую спину.

При этом Востряков не только заговорить со своим кумиром, но даже подойти к нему стеснялся. Так продолжалось до тех пор, пока однажды он вместе с Волковым не попал в одну из групп штаба округа, отправленных для проверки итогов боевой и политической подготовки в отдаленный гарнизон, где дислоцировалась учебная танковая дивизия. Полковник Волков, естественно, был назначен в группе политработников старшим, а Востряков оказался у него