Последний чекист - Александр Борисович Кердан

До прошлого года подполковник Пронин, действительно, служил: руководил отделом боевой подготовки окружной военной газеты, много мотался по полигонам и «горячим точкам», где несли, говоря штампованным газетным языком, свою боевую вахту воины-уральцы. Впрочем, выезду за рубежи России препятствовали не только его загруженность служебными обязанностями, но и существующие запреты, не позволяющие действующим офицерам российской армии покидать территорию страны в частном порядке.

Но вот накатила волна очередного сокращения Вооруженных сил, и Пронина, не дав ему дослужить пару месяцев до закрытия очередного календарного года, попросили «с вещами на выход», как грустно шутил он сам, хотя ни особых вещей, ни приличной квартиры за двадцатишестилетнюю службу не нажил.

Став «свободным человеком», Пронин смог отдаться в полной мере литературному труду, решив дописать, наконец, свой новый роман о последних днях семьи Романовых. Тут как раз подоспело очередное приглашение от Умновой, и Пронин согласился приехать в Гданьск.

Он, конечно, был наслышан о Нонниных семинарах, где собирались «сливки» современной литературы: и программа – самая насыщенная, и знакомства полезные…

Но на этот раз Умнова превзошла саму себя: нескончаемая череда встреч с польскими филологами и студентами, изучающими русский язык; лекции, доклады, обсуждения, концерты; посещения памятных мест… И гости самые что ни на есть отборные: легендарный эмигрант Дружкович, прославившийся своей скандальной книгой «Дуэль с пушкинистами»; светило современной отечественной критики Анинский, который только за прочтение страницы текста берет с автора не меньше пяти долларов; польская издательница, обаятельная пани Малгожата, ростом под два метра; российские литераторы со всех волостей и, конечно, блистательный Луи Гюссар!

Нонна успела шепнуть на ухо Пронину, что Гюссар в молодые годы был литературным секретарем самого… Тут она назвала имя непререкаемого литературного авторитета, которого лауреат Нобелевской премии Бунин почитал за своего учителя. И еще добавила с придыханием, что француз – миллионер и меценат, собиратель и коллекционер книг и картин Серебряного века, что подружиться с ним Пронину просто необходимо, ибо Гюссар уже нескольких российских поэтов и прозаиков приглашал к себе в Ниццу погостить. Он дружен с послом России во Франции и вполне может такую же поездку Пронину организовать…

Пронин поблагодарил Нонну за добрый совет, но про себя решил, что к слависту и миллионеру в друзья набиваться не будет: неудобно как-то и не по-офицерски… Да и что ему в той Ницце искать, когда на родном Урале природа краше?

Однако сам Гюссар неожиданно проявил к Пронину интерес.

Во время экскурсии в рыцарский замок Мальборк, где располагался музей истории тевтонского ордена, он подошел к Пронину. Прежде всего похвалил его выступление на семинаре, восхитился его рассуждениями о современной литературе и выразил желание получить книгу «русского друга» с автографом в свою знаменитую библиотеку. Затем Гюссар стал расспрашивать, над чем Пронин сейчас работает, и узнав, что он пишет роман о последнем русском императоре и его трагической гибели в Екатеринбурге, еще больше впечатлился. Пронин, польщенный вниманием француза, перестал дичиться и, в свою очередь, задал Гюссару несколько вопросов об эмигранте-классике, у которого Гюссар был личным секретарем, о его роскошной коллекции и о дружбе с выдающейся художницей Зинаидой Серебряковой…

Француз живо, в цветах и красках, принялся описывать свою юность и общение с классиком, его друзьями и учениками, не преминул несколько раз сказать, что он ярый монархист и большой друг России, что на его вилле в Ницце в главном зале висит огромный портрет Николая II и что он, Гюссар, немало личных средств пожертвовал Николаевскому собору близ бульвара Царевича, и так далее и тому подобное…

Увлеченные разговором, они незаметно отстали от основной группы экскурсантов и громогласного экскурсовода и продолжили путешествие по каменным залам и крепостным стенам верхнего замка самостоятельно. Пронину Гюссар все больше нравился. Похоже, и француз испытывал к нему откровенную симпатию.

На выходе из замка они зашли в ресторанчик под открытым небом. Там подавали вполне приличное пиво и копченую камбалу, которую польская официантка смешно именовала флядрой.

По широте души Пронин заявил, что угощает нового французского приятеля. И миллионер-меценат с этим как-то сразу согласился. После нескольких бокалов крепкого пива Гюссар и Пронин перешли на ты, и француз рассказал несколько смачных русских анекдотов, матерясь при этом так искусно, что у Пронина снова закралось сомнение, что француз он настоящий.

Тут к их столику стремительно приблизилась рассерженная Нонна и непривычно официально сказала, что все их уже давно ждут, что пора возвращаться в гостиницу, чтобы не опоздать на ужин, за который уплачено, и что все не могут ждать двоих…

– О да, прекрасная мадмуазель Нонна, – желая задобрить Умнову, Гюссар рассыпался в комплиментах, – я помню вашу пословицу: семеро одного не ждут! Простите нас с Мишелем… – Он тут же вскочил из-за стола, галантно расшаркался и поцеловал Умновой пухлую ручку, пальцы которой были унизаны массивными серебряными перстнями.

– О, Луи! Вы – такой озорник… – тут же сменила гнев на милость Умнова, – вы, конечно, мон ами, прощены, а ты, Мишенька, – строго воззрилась она на Пронина, – первый раз за границей, а ведешь себя с непозволительной вольностью…

Пронин только руками развел, дескать, что с нас, сермяжных, взять: мы такие вот как есть.

Всю обратную дорогу в автобусе писатели и Пронин с Гюссаром вместе со всеми пели русские песни и в гостиницу прибыли довольные друг другом и состоявшейся поездкой.

Оказалось, что Пронин с французом живут на одном этаже, через номер друг от друга.

Прощаясь у двери своего номера, Гюссар вдруг признался:

– А я ведь, Мишель, тоже – офицер.

С Пронина весь пивной хмель как ветром сдуло – сказалась армейская выучка никогда не забывать о бдительности, равно как знание о том, что Франция, хоть и вышла из военной организации НАТО еще при Шарле де Голле, но участницей политического блока этой вовсе не дружественной России организации остается по сей день:

– Как это офицер, Луи? Ты же – славист, профессор университета…

– Да, славист и профессор, но в армии служил. Переводчиком… – лихо по-гусарски покрутил кончики усов Гюссар. – Теперь, правда, давно уже в отставке…

– И в каком же звании ты вышел в отставку?..

– Подполковником, как и ты! – коротко хохотнул француз и козырнул Пронину, как равный равному: – Честь имею, господин подполковник!

Пронин хотел сказать, что к пустой голове руку в России не прикладывают, но неожиданно повторил жест Гюссара и поплелся к себе в номер.

Ночью разговор с французом все не шел у него из головы. Во-первых, он не мог вспомнить, говорил ли Гюссару о своем воинском звании и о том, что недавно уволен в запас. А если не говорил, то откуда француз это знает? Во-вторых, ему не давала покоя военная карьера нового знакомого: как умудрился переводчик получить столь высокое воинское звание, где и сколько лет прослужил? В-третьих, Пронин не понимал, как успел Гюссар после выхода в отставку стать профессором университета? И особенно тревожило его то, чего это Гюссар к нему приклеился? После неожиданного откровения француза уже и сам его интерес к нему показался Пронину вовсе не случайным и не таким уж непосредственным…

Пронин долго гонял эти мысли взад и вперед, пока не разозлился на себя и на свою бессонную бдительность: «Вот ведь как нас вышколили, если во всех иностранцах шпионы до сих пор мерещатся! Уже Советского Союза нет давно, холодная война закончена. Уже и Францию, и ФРГ, и Великобританию, и даже США, будь они неладны, первые лица России называют “нашими дорогими партнерами”, а я все воюю и о секретах, давно выданных этим “партнерам”, пекусь!»

Успокоив себя таким образом, Пронин наконец уснул. И проснулся со светлой головой. И до конца пребывания в Гданьске, общаясь с Гюссаром, вел себя с ним вполне дружески и ничем свою неясную тревогу не выдавал. Они несколько раз, опять почему-то за счет Пронина, посидели в прибрежных ресторанчиках в Сопоте и в каком-то кафе в Гданьске. Говорили о литературе и на отвлеченные темы. К вопросам военной службы каждого из них, словно сговорившись, больше не возвращались.

В день отъезда из Гданьска Гюссар напомнил Пронину о своем желании заполучить книгу с его автографом.

Пронин, извиняясь, сказал:

– Луи, у меня с собой книги нет… Но через пару месяцев, в начале сентября, должен выйти мой роман