Полонное солнце - Елена Дукальская

счет, прекрасно понимая, что никакие строгие речи и угрозы наказаний этого юнца прыткого не остановят. Он слишком низко ценит свою жизнь и слишком высоко жизнь Веслава, чтобы принять все, что тот ему понаприказывал. Он выкрутится. Обязательно. Это сейчас он сидит, будто агнец божий, с покорностью во взоре, и слушает то, что ему говорит хозяин. Но в голове у него наверняка зреет план, как обойти все запреты и сделать по-своему. Так, как он считает нужным. А этаким нужным он сделал для себя защиту Веслава. И принялся следовать этому. Он, как сторожевой пес, будет биться до последнего, не щадя своей жизни и не обращая внимания на летящие вокруг клоки шерсти. Веслав, сощурившись, поглядел укоризненно, после всучил ему пирог, заставив есть.

Но Юн начал клевать носом, едва съел половину пирога. Сил ему еще не доставало, чтобы продержаться долго. Да и зелье Молчана, похоже, сказывалось покуда. Веслав поглядывал на него время от времени. Парень поставил локоть на стол, аккуратно оперся головой о ладонь, и, слушая рассказы Веслава о Новгороде, с трудом держал глаза открытыми. Скоро его рука упала на стол, а сам он положил на нее голову и засопел. Веслав улыбнулся, глядя на него. Синяк, что поставил ему Гато, почти прошел, оставшись только в виде небольшой полоски под глазом. Лицо хоть и осунувшееся, уже не было таким мертвецки белым, как после ямы. Светлые волоса разметались по руке, и Веслав подумал, что парня стоило постричь короче, Горан был прав.

Спокойное во сне лицо было красивым, будто вылепленным неизвестным мастером с особым тщанием без единой лишней детали.

"Приедет в Новгород, все девицы его будут"– Подумал Веслав, улыбаясь. – "Ростом высок, телом строен, волоса до того белые и блеску неимоверного, что будто светом жемчужным наливаются. На лицо красив. А возмужает – вообще отбоя не будет от женского роду. Хвостом за ним ходить станут"

И тут Юн застонал во сне. Темные брови сошлись на переносице, губы задрожали. Одна рука начала сжиматься в кулак. Он вскрикнул, видимо почувствовав боль, и вновь затих.

– Ну-ка, проснись, парень! – Веслав легонько потряс его за плечо. Глаза Юна резко открылись, он вздрогнул и начал подниматься.

– Тихо-тихо! Чего ты испугался?! – Веслав, усадил его обратно. – Пирог доешь, да ступай, так и быть, к себе. Не стану тебя мучить более.

Юн потряс головой, тыльной стороной ладони провел по лицу, быстро дожевал пирог и поклонился:

– Спасибо за угощение. Пойду я, господин Веслав? – Спросил он, отбрасывая волосы с лица.

– Иди уже, чего там. На ногах не стоишь.

Поклонившись, Юн побрел в свою комнату. Выглядел он забавно – разлохматившаяся светлая голова, грубая рубаха до колен и голые ноги. Веслав с грустью заметил, что багровые следы от цепей на щиколотках остались несмотря на то, что Молчан тоже смазывал их мазью. И не пройдут они, видать, еще очень долго, напоминая жестоко о прошлой судьбе парня.

Скоро пришел кухонный слуга, приносивший еду, забрал миски и, кланяясь, ушел. После него появился Гато. Подошел осторожно. Пошептал Веславу на ухо и удалился, шагая спиной вперед и кланяясь. После заглянул Горан, пожелал спокойной ночи, спросил, не надо ли чего.

– Горан, Гато сообщил мне сейчас, что прилетел голубь почтовый. Туда в Каффу, в поместье. Он сидит высоко на заборе, испугался пожара и не идет в руки. Но и не улетает. У него послание.

– Видать для тебя. Вернее всего, по твоему делу что-то. Я-то не жду ничего. – Горан задумался и предложил после:

– Поехали с утра. Думаю, не улетит. Они к дому приучены так, что возле гнезда всегда сидят. Думаешь новости новгородские? О пропаже?

– Добро бы новости. Раз голубиной почтой послано, важное что-то. Вдогонку мне послано. Стало быть, не прочесть нельзя.

– Моя-то голубятня сгорела, но я их выпустить успел. Если сильно не испугались, скоро вернутся. Было у меня там несколько чернышей из ваших земель. Коли не улетели, пошлем одного. Если нет, есть у меня человек верный. Держит почтовых аккурат для срочных сообщений. По 100 верст в день могут делать. Никогда не теряются и не ошибаются. От коршуна уходить способны. Он их специально как-то учил. Как – не знаю, он своими секретами не делится.

– Хорошо, Горан, спасибо тебе.

Горан присел напротив Веслава и внимательно посмотрел на него:

– Чего смурной такой? Думаешь, в сообщении что-то недоброе?

– Всяко может быть. У нас там, сам ведаешь, гладко токма во сне. Уезжал-то я с месяц назад, да с половиною. И вести одни были. Время теперь прошло. Все, что угодно могло сделаться.

– А дома у тебя как? Может, что с женой? Ты же говорил, что женат много лет.

– Да это я для тётки твоей сказал, чтоб про меня всякое недоброе не разумела. Нет. Не солгал я. Все так и есть. Живу я с женкой моей уже много лет. Но мы не венчаны с нею.

– В грехе, стало быть, живете? – Улыбнулся Горан. – А что так?

– Она рабыня бывшая. Твоя кстати. Помнишь, многие лета назад забирал я у тебя несколько русичей, что ордынцы давно в полон продали. Среди них она и была. Твой Этул еще вокруг нее все крылом мел. Он у меня её и выпрашивал. Умолял продать, понравилась она ему. Но я, сам знаешь, не мог ее здесь оставить. Домой привез. А она тихая такая и слабая была, будто не в себе. Я потом узнал, у нее ордынцы при набеге мужа да сына малого убили зверски. Прямо на глазах. Это ее и сломало. Родных у ней не осталось. Мать была, да померла давно от лихоманки. Сам понимаешь, не мог я её на произвол судьбы бросить. И отпустить не смог.

– Так и живёте?

– Ну да. Полюбилась она мне, Горан, едва я её у тебя увидал. Красавица. И хозяйкой доброй оказалась. Пироги печёт, рубахи мне самолично шьёт, да красивые такие, с вышивкой. Загляденье просто! Цветов вон полон дом развела, возится с ними. И ведь ни один не засох у ней, будто слово волшебное какое знает. У меня сад подле терема. Яблони большие, яблоки сладости такой, что во всем Новгороде не сыщешь. Так она из них такой пирог сотворить может! До чего же вкусный! Сам князь наш на него захаживает. Любит его, страсть как! За уши не оттащишь.

– А по норову она какова?

– Доброты великой. Безмерной просто. Плачет только, как сына своего малого вспоминает. Я сперва не знал о такой ее