Полонное солнце - Елена Дукальская

судьбе, не ведал вовсе. А уж, как жить стали с нею, так она мне все и рассказала. Как напали на них кочевники нежданно, да как застава поднялась, в какой супружник ее был, да как супружника этого с другими, кто наперед встал, кочевники сразу и убили зверски, а сына ее малого, что рядом был, от нее оторвали да ножом и полоснули. Чтоб не трепыхался. И ее саму по голове тогда дубиной стукнули и в полон захватили. А после… Когда на привале остановились. Даже говорить об том не буду. Она только раз мне все как есть рассказала, что эти звери с ней делали, а после и говорить о таком уж не стала. И вспоминать не хочет.

– И ты что? Любишь ее?

– Ведаешь, Горан, я, когда сказал, что дома меня женка моя дожидается, даже на душе потеплело. Всю дорогу сюда про нее вспоминал. Что делает, да как? От тоски извелся. И теперь все про нее думаю. Она, когда с цветами возится, поет. Голос такой, знаешь, глубокий, нежный. Песни знает красивые. Много, да все разные, да ко всякому случаю свои. Дом она ведет хорошо. У меня прислужников полно, по хозяйству там, по самому дому. Я же то в дружине, то с князем в пути, то здесь у тебя. Самому что-то делать даже времени нет, а она за всем следит. И управляется умело. По справедливости дело ведет. С умом. Людей моих не обижает зазря, и они ее чтут. Любят даже. Хотя, жалеют больше. А она, дурочка, боится их. Слова лишнего не скажет, не поругает. Так они, черти, все одно все, что она ни скажет, выполняют.

– А ты? – Горан слушал внимательно.

Эта сторона жизни его друга всегда была от него сокрыта, не любил Веслав рассказывать свое житье-бытье. А тут вдруг, словно лед на реке треснул, и такая незнакомая, похожая и одновременно очень отличная от его собственной, жизнь потекла перед ним бурным потоком.

– А что я? Меня она больше всех сперва пугалась. По первости аж самому страшно делалось – я встаю, а она в угол забивается, я голос поднял на кого, а она головой поникла, да молчит. Не могу я так, сам знаешь. Однажды сосед молодой зашел, приятель мой. Знал он тогда, кто она и что мы с ней так живем, без благословения. Сам к ней, дурак записной, дышит неровно. Стал говорить всякое. При мне. А ведь за моим столом сидит, моей едой угощается. Ну, я и не стерпел. По столу кулаком саданул, аж все, что там стояло, подпрыгнуло. А его проводил. Ты знаешь, как я провожать умею, чтобы дорогу обратно забыл. Ступени он, конечно, хорошо спиной пересчитал, а у меня крыльцо высокое.

Так вот. Отправил я его домой ума-разума набираться, а сам в горницу вхожу, и аж сердце зашлось. Она к стене прижалась, глаза огромные, будто плошки какие, плачет и руками закрывается. Думала, что я ее виноватой посчитаю, что гостю улыбалась.

– И что ж ты сделал? – Горан весь подался вперед от любопытства.

– Что я сделал… Подошел, в охапку ее сгреб, как дурак, и к себе прижал. Вот ты слышал, чтобы я когда-нибудь кому-нибудь ласковые слова говорил?

– Ну, мне-то точно никогда. – Смеясь, сказал Горан и тут же получил от Веслава тяжелой ладонью по макушке.

– А вот ей я говорил. Сейчас уж не вспомню всего, но каких только безумств ей на ухо не нашептал: и горлица, и голубка, и цветок майский, чего только не напридумывал, чтобы успокоить. А она все никак. Плачет и шепчет чего-то. Извиняется так. Еле уговорил тогда. И в тот день, знаешь Горан, будто обломилось у меня в душе что-то, будто лед какой-то растаял, как прижал ее к себе и отпустить не могу, руки не разжимаются. Моя и все. Потом меня, конечно, князь наш отловил, видно приятель мой нажаловался, и говорит:

–Ты, Веслав, человек немолодой уже, а ведешь себя, как юнец зеленый. Ни себе, ни людям. Коли женку свою любишь, так пойди к отцу святому, покайся и попроси тебя с ней обвенчать, чтобы все по-людски было, а коли не любишь, отдай ее другому, кто ее любить станет по-настоящему.

– И что ты ответил?

– Что… Сказал, пусть этот другой даже надежд таких не питает. Обломится! Я свою супружницу никому отдавать не намерен. Моя она!

– И что князь твой?

– Засмеялся и молвил, что после моего возвращения из Таврии ждет меня непременно на гуляние свадебное. На мое!

У нас князь молодой, веселый. У него все просто, коль любишь – женись. Не любишь – не женись. А я в храме на исповеди уж столь много лет не был, что забыл, бывал ли вообще. Я исповедоваться начну, боюсь, наш отец Серафим бегом побежит, заткнувши уши. А он и сам на свете многое повидал.

– Ну, а ты решил-то чего?

– Я ранее не знал бы, что сказать, а теперь точно ответить могу – коли живым вернусь, женюсь на ней. И свадьбу устроим. А, ежели ты со мной ехать не передумал, то самым почетным гостем у меня станешь. Дружкой моим.

Горан усмехнулся, и глаза его при этом молодо блеснули:

– Лестно мне, Веслав, что ты говоришь. Спасибо тебе, друг мой. На вашей свадьбе погулять, люди говорят, век не забудешь. Рад я, что ты в этакие часы и обо мне подумал. Князя-то своего позовешь?

– Князя! – Веслав покачал головой и улыбнулся озорно. – Князя не зовут – он сам приходит! А по правде, знамо дело, позову. Куда уж без него. Он у нас молод еще, Юну вон ровесник, ну или чуток постарше его будет. Не из поклонства тебе скажу, по совести – хороший он. Умный зело. Думает много обо всем, да по-разному. Говорит споро, потому как разговор за мыслями летит. Да и мысли велики весьма. Иногда такая мудрость в речах сквозит, будто старец какой личину его надел. Откуда, что берется? Наши-то дураки как-то погнали его с княжения. Решили – молод больно, зелен, а в силу уж вошел. В битве участвовал, победу знатную добыл. Того и гляди загордится, да все по-своему и поставит, единым умом своим. Опять же с боярами непочтителен. Вольности их укоротил за гонор, наделы у иных урезать принялся, чтоб попусту не кобенились, холопов их некоторых под себя забрал. В обиду вече вошло, значит. Ежели, ты, говорят, нас не уважаешь, то и мы тебя за победу твою благодарить