Мариана - Моника Диккенс

«Будь счастлива, – говорилось в ней, – а он хороший если нет я сразу приеду и врежу ему тчк почему бы вам обоим не приехать нас навестить тчк квартира большая и Рене не плох тчк Люсьенна шлет поцелуи твой до гроба».

Мэри так хотелось, чтобы он вел ее к алтарю! Но он был слишком занят на съемках и не мог приехать. Остался позади расцвет лорда Футла-Пустяшкина и «Молодых джентльменов» из Оксфорда, но, хотя в те дни к молодому поколению приходилось относиться серьезно, старшее поколение можно было изображать как угодно. Английский отец создавал для героини хороший фон, и дядя Джеффри со своим моноклем и белоснежными волосами вновь оказался востребованным.

К Мэри в спальню то и дело забегала мать, суетилась, планировала, восклицала.

– Доченька, не бери с собой это отвратительное старье! – Она вытащила из чемодана Мэри помятого одноглазого медведя, не пищавшего с тех пор, как дядя Джеффри бросил его в окно на Клиффорд-Корт, пытаясь попасть в полисмена. – Сэм решит, что ты сошла с ума. Слушай, я не могу нигде найти свою расческу; моя комната просто завалена свадебными подарками. Можно я возьму твою? Где она? Ой-ой-ой, доченька, извини, твои духи. Нет, не разбились. Еще я немного просыпала пудру, но ничего. – Она хихикнула и выскочила из комнаты с криком: – Дорис! Дорис! Вы еще не нашли мои перчатки? Я просто не понимаю…

– Она меня замучила, честное слово, – посетовала Дорис и остановилась в дверях, раскрыв рот при виде Мэри в изысканном гарнитуре. – Можно подумать, что невеста она, а не вы. – Когда наша Нелл выходила замуж, она вела себя странно, – добавила Дорис с гордостью. – Мы потратили кучу времени и выпили много чашек чая, прежде чем смогли затащить ее в церковь на церемонию.

– Кажется, это были сардины, – пробормотала Мэри. – Будьте добры, Дорис, принесите мне платье. Оно на кровати в гостевой комнате.

Когда все закончилось – одевание, макияж, – пришел мистер Луис с черным маленьким саквояжем и в оранжевых туфлях и сделал Мэри прическу. Мэри сумрачно погляделась в высокое зеркало.

Она была одна в спальне. Мать и Дорис уже уехали в церковь; миссис Шеннон была в костюме томатного цвета, с орхидеями и в шляпке, похожей на маленькое соломенное блюдце, а Дорис – в синем костюме и шляпе с фруктами. Они хлопали дверью, возвращались за забытыми носовыми платками и снова уходили. Через несколько минут Мэри спустится вниз к дедушке – сейчас он подкреплялся в столовой молочным пуншем.

На ней было то самое платье, придуманное в больнице, то самое, про которое Сэм сказал, что оно как раз для нее. Из тусклого, жесткого атласа с вырезом в виде сердечка на горле и высокой талией. Оно туго обхватывало ее фигуру сверху и переходило в гладкую, тяжелую юбку со шлейфом, который теперь лежал свернутым у ее ног. На голове – крошечный венок из гардений, кудри падали на плечи под туманной вуалью, а в руках другие гардении с их чарующим, манящим ароматом.

– Прости меня за такой наряд, Сэм, – пробормотала она, нагибаясь, чтобы поднять шлейф, – потом я снова стану Мэри.

Дедушка приобрел новый автомобиль. В семье это стало событием года. Линни, который ко всем капризам старого «даймлера» привык так же, как к варикозу жены, был не очень доволен новичком. Он не доверял его безупречности и водил так, словно у него в руках была бомба, готовая взорваться в любой момент.

Теперь Линни стоял возле машины с огромной белой бутоньеркой в петлице и широкой, белозубой улыбкой, когда Мэри и дедушка появились из красной двери дома и прошли мимо ликующей толпы, состоявшей из маленькой девочки в старых очочках с жестяной оправой и презрительно усмехавшегося мальчишки-посыльного с котлетами, которые кто-то с нетерпением ждал на ланч. Здесь же стояла детская коляска.

Дождь прекратился вопреки прогнозу Дорис – «дождь после мая льет не переставая». В машине Мэри старалась сидеть прямо и обменивалась с дедушкой рассеянными замечаниями. Он постоянно трогал жемчужную булавку на галстуке, одергивал лавандовую жилетку, вытаскивал часы и что-то бурчал. Привычными в этой странной ситуации были лишь его рука, державшая руку Мэри, и толстая, красная шея Линни.

В Гайд-парке серые грозовые тучи неслись над Мраморной аркой. Солнце могло вот-вот выглянуть. Вероятно, Сэм еще не приехал. Нет никаких оснований думать, что он будет там. Может случиться что угодно. Когда они стояли на светофоре, люди на тротуаре таращили глаза и говорили: «Гляньте-ка – невеста!» Солнце пыталось пробиться сквозь тучи. Вероятно, сейчас хорошо за городом, в поле, глядеть, как луч солнца мчится к тебе по траве, освещает тебя и прогоняет тень, в которой ты стоишь, гонит прочь, чтобы она лежала где-нибудь в другом месте. Одна из гардений Мэри побурела по краям. Бедняжка. Неудивительно, ведь столько железок впились в ее стебель.

Автомобиль остановился осторожно, словно не хотел, чтобы сработал дистанционный взрыватель.

Дедушка прочистил горло.

– Ну, вот мы и здесь, – проговорил он и вышел из машины. Мэри вышла следом за ним. Что за толпа? Не могли же все они прийти смотреть на нее? Вероятно, это не та церковь или хоронят члена кабинета министров – но нет, не с красной же дорожкой.

– Подожди меня, дедушка.

С обеих сторон мелькали лица, кто-то шумно вздыхал, слышались возгласы: «О, какая прелестная невеста!», а потом Мэри вошла в полумрак храма. Пространство за задними скамьями заполнилось оживленной толпой женщин. Кто-то ей сказал, по какую сторону от деда надо встать, поправил на ней вуаль, развернул шлейф – Мэри с удивлением обнаружила, что это была Сибил. Потом она повернулась и поискала взглядом подружек невесты. Они были рядом, в пышном белом шифоне. Анджела выглядела немыслимо красиво, а Маргарет стояла с несчастным видом, ее венок сбился набок. Анджела подмигнула Мэри с понимающим видом, и потом, когда она повернулась и поняла, что триумфальная, возвышенная мелодия органа – это «Лоэнгрин»[84], дедушка протянул руку и сжал ее пальцы, лежавшие на его локте.

– Благослови тебя Господь, моя куколка, – прошептал он, и они пошли вперед.

«Ой, только бы не заплакать! Ой, дедушка, зачем ты это сказал?» Впереди нее все скрылось в тумане, когда они шли среди повернутых голов под шепот: «Вот она идет, вот она идет», похожий на шорохи ветра в тростнике. К счастью, момент грусти прошел, слезы отступили так же быстро, как нахлынули. Она внезапно увидела Сэма. Есть ли у какого-нибудь другого мужчины такой трогательный затылок? Знает ли Сэм, что она идет?