Мариана - Моника Диккенс

шляпки, другая скрепляла блузку; герб был на ее портсигаре, пудренице и часах, а по лацкану ее строгого полотняного костюма шла полоска маленьких эмалевых флажков – ее инициалы в военно-морском коде. Она знала про военно-морской флот больше некоторых офицеров, сидевших в каюте.

Дядя Тим, казалось, был вполне счастлив, когда преодолел шок, обнаружив себя женатым на ней, и научился оставлять ее в покое вместе с ее причудами и заниматься своими делами. Мэри, слушая рассказ одного из щеголеватых офицеров про Мальту, видела, что Сэм и дядя Тим отлично поладили за бокалом розового джина. Сэм обожал военный флот и знал о нем, пожалуй, не меньше, чем тетя Аннабелла. У него была собственная парусная яхта в Уэст-Мерси возле маленького коттеджа, который Мэри собиралась отмыть и привести в порядок по возвращении домой. Она была не прочь послушать разговоры о парусном спорте, но другой щеголь, которому все, что не «классная штука», было «зеленая муть», присоединился к их беседе на краеведческую тему.

За ланчем Мэри сидела напротив Сэма, и ее непрестанно разбирал смех. После двух крепких коктейлей и бокала рейнвейна она с трудом сдерживалась при виде лица Сэма, когда он впервые услышал, как тетя Аннабелла назвала одного из офицеров «номер один». Он по-прежнему был погружен в то, что тетя Мавис называла «мужской разговор», с дядей Тимом, но время от времени бросал взгляд на Аннабеллу, словно желая убедиться, что она ему не померещилась, и потом глядел на Мэри и дергал уголком рта – это был их секретный сигнал, когда подмигивание было бы слишком заметно. В дверях появился матрос – он доставил сообщение дяде Тиму. Когда он уходил, тетя Аннабелла его остановила: «Ой, Мэйсон, я отнесла столовый комплект капитана в свой автомобиль. Сегодня вечером капитан дежурит на борту. Найди комплект и оставь на корме». Мэри подумала, что у Сэма глаза вылезут на лоб.

– Миссис Ховард, – говорил ей первый щеголь, – вам в самом деле нужно до отплытия взглянуть на крепость. Там просто невероятно, поверьте. Пожалуй, после ланча у нас будет на это время. У меня есть старая жестяная Лиззи[85].

По другую ее руку Классная Штука говорил дяде Тиму:

– Да, сэр. Клянусь Юпитером, нет, это правда, сэр? Ха-ха-ха.

Он очень робел, у него были большие, неловкие руки и светлая кожа, легко розовевшая от смущения. Мэри внезапно заметила, что его манжеты очень заношены, и ей стало его жалко. Она была уверена, что он был помолвлен с дочкой отставного морского офицера в Элверстоуке, и они слишком бедные, чтобы сыграть свадьбу, а когда поженятся, девушка, вероятно, превратится в тетю Аннабеллу, и у Классной Штуки не хватит сообразительности, чтобы это предотвратить.

Мэри не терпелось уйти куда-нибудь с Сэмом и обсудить их всех. Теперь для нее это была единственная причина бывать на любой вечеринке.

Они отказались от приглашения тети Аннабеллы, больше похожего на адмиральский приказ, поехать к ней в квартиру и взглянуть на мальца. За капитаном «Пикколино» водилась беззаботная привычка сниматься с якоря не по расписанию, а скорее по собственной прихоти. В результате три немецких туриста остались на берегу в Бари, и, хотя особой трагедии в этом не было, Мэри с Сэмом не хотели, чтобы с ними случилось то же самое.

Конечно, «Пикколино» простоял в порту после их возвращения еще три часа. Они лежали в шезлонгах, периодически получая по радиосвязи послания от тети Аннабеллы: она требовала, чтобы они прыгали в катер и плыли к берегу. «Вот-вот отплытие» был их неизменный ответ, хотя «Пикколино» надежно стоял на обоих якорях и над его трубой не было намека на дым.

В Неаполе они оставили «Пикколино» в туманной тени Везувия и поплыли на другом пароходике за южный край залива до Амальфи, где скалы обрывались в море прямо за террасой их отеля. Целыми днями по морю мелькали маленькие белые паруса, а иногда ночью к звездам плыла мелодия «Санта Лючии». В окно виднелись огоньки рыбацких лодок, рассеянные по темной воде, словно светлячки.

Мэри утратила счет дням. Каждый день они лениво плавали на изящной голубой лодке, которую считали почти собственной, загорали на балконе или лежали до вечера на плоских камнях на моле, соскальзывая в прозрачную воду, когда больше не выдерживали жару. Иногда вечерами они поднимались на холмы к Равелло и смотрели, как карабкающиеся в гору вокруг залива белые дома окрашиваются последними отсветами скрывшегося за морем солнца, а вода покрывается темно-розовыми, шелковыми полосами.

Когда они впервые встревожились, после того, как «Таймс» опоздала на три дня? Когда они впервые начали ломать голову над сообщениями Radio Roma и пытались поймать Daventry Radio на приемнике хозяина отеля сквозь помехи из-за гроз в Альпах? Мэри не очень волновала политика. Она больше переживала из-за того, что у нее облезают плечи. Но кризис назревал с каждым днем, и жившие в отеле англичане все чаще обсуждали происходящее.

– Наш старик, – говорили они, когда пришла новость, что Чемберлен то и дело ездит в Годесберг[86]. – Он все уладит.

Сэм хмуро вышел на балкон, сунув руки в карманы. Мэри подумала, что его ноги в шортах просто божественны. Он только что беседовал с французом, который располагал секретной информацией и был не прочь ею поделиться. При этом он прижал палец к ноздре, давая знать, что все строго конфиденциально.

– Понимаешь, любовь моя, в эти дни может случиться что угодно. Я думаю, что нам пора ехать домой. – До этого они планировали остаться в Амальфи еще на пару недель.

– Ой, нет! – Мэри недавно говорила с метрдотелем, и тот убеждал ее, что Il Duce[87] не допустит ничего плохого.

Но в тот вечер Il Duce заявил о доверии Германии, обращаясь к ликующим толпам итальянцев, собиравшимся у дверей каждой лавки, где имелись радиоприемники.

Пришла телеграмма от матери Мэри: «Думаю, вам надо возвращаться домой», за ней другая: «Все говорят, что вам точно надо возвращаться». После этого им еще сильнее захотелось остаться у моря.

Тогда мать позвонила.

– Выезжайте как можно скорее. Мир или война, – повторяла она. – Джеральд говорит – мир или война.

– Я и сама могла бы ей так сказать, – пробормотала Мэри, выходя из телефонной будки, в которую они втиснулись вместе с Сэмом, слушая трансконтинентальную истерику. Казалось, невозможно даже думать о плохом, когда море у берегов Амальфи такой немыслимой синевы, а со стены террасы свисает пурпурная бугенвиллея. Муссолини и итальянские газеты были сдержанны и спокойны.

Сэм пытался получить достоверную информацию, и