Мариана - Моника Диккенс

«Сэм, я тут». Когда она встала рядом с ним, не смея взглянуть на него, мелодия органа взмыла, перейдя к финалу. «Сэм, Сэм, я тут». Дедушка отступил назад, толстый священник в белой сутане шагнул вперед, а в ее голове заплясала глупая строчка: «Сэм, Сэм, Сэм, я с тобой насовсем».

* * *

Пытаться впоследствии рассортировать свои впечатления от свадьбы – все равно что пытаться упорядочить узоры калейдоскопа. Главное, что поразило ее, – то, что Сэма зовут Самсон. Весь день она не могла прийти в себя от шока и в тихий, спокойный час следующего утра проснулась и жалобно спросила:

– Почему ты не сказал мне, что тебя зовут Самсон?

– Ты предпочла бы имя Сэмюель? – возразил он, и они засмеялись в подушку, потому что в соседней комнате кто-то часто стучал в стенку.

Всплывали другие необычные вещи. Шляпа тети Мавис – очень большая и по какой-то необъяснимой причине лиловая.

Неожиданное, бесстрастное впечатление от Денниса. Он на самом деле не такой уж и привлекательный! Да, обаятельный и красивый, но его лицу не хватает мужественности, да и черты слишком мелкие. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, как, собирая чемодан, она нашла в глубине ящика комода его носовой платок и прогладила его, чтобы им пользовался Сэм.

Сэм назвал ее «моя жена» в своем кратком выступлении после тоста.

Свидетель жениха, Нобби, друг детства Сэма, влюбился в Анджелу, окутанную гламуром ее первой роли в Вест-Энде – сексуальной героини в комедийном триллере.

Тетя Фанни, путающаяся под ногами остальных гостей, как промокший, встревоженный спаниель.

Джеральд в костюме, который выглядел так, как будто он носил его, еще будучи стройным женихом, являл собой неподобающий контраст с миссис Шеннон.

Тетя Винифред с задравшейся сзади сантиметров на десять юбкой и в длинноносых туфлях цвета шампанского, одарившая Сэма такой улыбкой, какую Мэри никогда у нее раньше не видела.

Странная женщина, ходившая за Мэри по пятам, стараясь отщипнуть что-нибудь от ее букета.

Мысль, что она выпила слишком много шампанского, посетила ее при входе в старинную комнату, где невесты из семейства Шеннон переодевались в течение половины столетия.

Отец Сэма, безупречно опрятный, на длинных неустойчивых ногах, в мешковатых штанах, но с дерзким, блестящим как у птицы взглядом.

Сестра Сэма, говорившая до этого: «Давай чаще видеться; мы непременно подружимся», – присматривалась к Мэри, явно пытаясь найти какой-нибудь изъян.

И, наконец, Линни, пожимавший ей руку в аэропорту «Кройдон» со словами: «Удачи, мисс… мадам. Быть замужем – это хорошо, да, хорошо быть замужем».

* * *

Все говорили наперебой: «Венеция в августе! Дорогая моя, ты сошла с ума. Ты не выдержишь такую жару – и запахи!»

Да, было жарко, но когда ты ничего не делаешь, только плывешь в гондоле, разве это что-то значит? Мэри немного побледнела, а Сэм шесть раз в день менял рубашки, вот и все. Мэри потом не могла вспомнить, чтобы чем-то воняло. В основном она помнила все более глубокое осознание того, что другой человек может быть таким, как ты. Что быть с ним – все равно что быть одной, но без одиночества. Она вспоминала, как Сэм однажды сказал, когда они обедали на террасе над водой и жаркий вечерний бриз шевелил скатерть и маркизу над головой: «Тебя не раздражает, что у нас никогда не бывает споров? В книгах мужчина и женщина всегда ужасно спорят об этике Уолта Уитмена или архитектуре барокко, часами сидя на полу, хотя могли бы лежать в постели. Тот официант – тот самый, который всегда бегает и ищет для тебя черный инжир, – если бы он написал про нас книгу, никто не стал бы ее читать. Люди не читают книг про счастливых людей. Им нравится читать про людей в аду».

Он пытался отучить ее от привычки плакать по пустякам и пообещал давать фунт за каждый месяц, прожитый без слез. Неделя оказалась самым долгим сроком, который она выдержала, но она все время начинала сначала. Однажды ночью она лежала без сна из-за удушающей жары и услышала какой-то звук, поначалу слабый, но он приближался, и она потихоньку слезла с кровати и подошла к окну. Положив голые руки на широкий выступ, равный толщине стены, она выглянула наружу и увидела одинокую гондолу, плывшую по освещенной луной черной воде Гранд-канала. На носу гондолы мужчина играл на скрипке. Звук поднимался от воды с невыразимой сладостью, а гондола плыла по безмолвному городу, как умирающий лебедь.

– Ты не заработаешь ни фунта в Италии, если будешь проливать слезы всякий раз, когда встретишь здесь что-то красивое, – сказал за ее спиной незаметно подошедший Сэм. Он прижал ее к себе, и они вместе любовались редкой красотой.

* * *

После Венеции они сели на маленький белый пароход, идущий по Адриатике к Неаполитанскому заливу – и неделю наслаждались солнцем и немыслимой синевой. По пути они заглянули на Мальту: прибыли туда утром и увидели, что гавань залита каким-то странным желтым светом. Мэри послала телеграмму дяде Тиму и едва не упала за борт от восторга, когда поняла, что катер, медленно подползавший к трапу, прибыл за ней и Сэмом. Мэри надеялась, что другие пассажиры видели, как Сэма и ее в белой шляпке, придававшей ей сходство с ангелом, торжественно забрали с парохода. Раньше Мэри видела военно-морской смотр с корабля дяди Тима и иногда пила в Портсмуте чай с Майклом, прежде чем направиться на остров Уайт к Анджеле, но она никогда не размышляла над тем, как быть, когда ты поднимаешься на борт и тебе отдает честь офицер. Делать вид, что не заметила, грациозно кивнуть или что? Мэри всегда хотелось ответить тем же, хотя единственный раз, когда ей было позволено это сделать, случился давным-давно, когда она училась в Мэнтон-Хаус. Впрочем, рядом с Сэмом она чувствовала себя уверенно и больше не смущалась. А ведь было время, когда она чуть не умирала, приходя в ресторан одна или идя на коктейль, где все, кроме нее, знали друг друга и непринужденно общались. Теперь она приобрела некоторую уверенность в себе и не нервничала. Сэм считал, что у нее все в порядке, так что, вероятно, он был прав.

В капитанской каюте, где стояло море коктейлей, находились дядя Тим, два молодых и щеголеватых офицера и один довольно простой, не такой щеголь, но гораздо более занимательный, и жена дяди Тима – феноменальная женщина.

Она была, как потом отметил Сэм, «ходячий Дживс». Брошь с военно-морским символом закалывала передний край ее строгой