Мариана - Моника Диккенс

– Я думаю, что нам в самом деле надо уезжать, любовь моя. Сейчас я посмотрю, есть ли шанс достать билеты на поезд.

– Ой, не надо, – попросила Мэри, недавно говорившая с горничной. – Давай задержимся еще чуть-чуть и посмотрим, как пойдут дела.

Потом позвонил возбужденный отец Сэма и бессвязно говорил, что возвращается в свой старый полк – в шестьдесят-то лет! А тем временем Чемберлен собирался в Мюнхен.

– Полосение критисеское! – еле слышно шепелявил в трубке отец Сэма.

Явился портье с новостями, что ситуация тревожная и, конечно, все подорожало, но он может достать два билета в плацкарт на «Римский экспресс».

– Как решим? – спросил Сэм. – Стоит ли тут жить, если нас будут целый день бомбардировать телефонными звонками и телеграммами? Боюсь, что скоро сюда прилетит твоя мать на самолете, за штурвалом которого будет сидеть Джеральд.

– Ох, дорогой… – Мэри вздохнула и вышла на террасу, чтобы еще раз взглянуть на море.

Глава десятая

Лежа в постели в Литтл-Крик-Энд, Мэри вслушивалась в скрип тополя за окном – его голые ветви трепал ураган. Она представляла себе, как его темный, словно тюленья кожа, ствол согнулся мучительной, длинной дугой под хлещущим дождем. Чудится ей или нет, что ветер наконец стал затихать? Ночь и шторм продолжались бесконечно долго.

Была ли у нее когда-нибудь такая ночь? Такая длинная, что в ее сознании пронеслась целая жизнь? Ночь вне времени. Говорят, так бывает, когда человек тонет, но там это происходит за пару секунд. Нет, не надо, не надо. Подумай о чем-нибудь другом, скорее.

Но ведь в море так холодно.

Она заставила себя вернуться мыслями в Италию, к той тревожной дороге домой, которая закончилась разочарованием из-за Чемберлена и его клочка белой бумаги. Почему война началась не тогда, а годом позже? Тогда Сэм еще не был в R.N.V.R. – Королевском морском добровольческом резерве. Он не отправился бы сразу в море и не оказался бы на «Фантоме».

Он вступил туда вскоре после их возвращения. Мэри помнила его слова: «Этот ублюдок Гитлер украл у нас часть медового месяца. Я постараюсь, чтобы ему это не прошло даром». Еще она вспомнила, как он сказал два месяца назад: «Когда все это закончится, мы с тобой вернемся в Амальфи. Слышишь?» Это было на вокзале Кингс-Кросс перед отправлением его поезда.

«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в края вечного лета…»

У него была фуражка набекрень. Важно запоминать такие вещи. Множество мелочей. Они надолго останутся в ее памяти.

Внизу снова пробили сине-белые фарфоровые часы. Семь раз. Через час она пройдет до конца дороги, чтобы поймать автобус, проходящий по шоссе. Она ясно видела, как все будет. Через четверть часа она выйдет к деревне Уэзерби, там начнутся обычные проблемы с линией: трудно дозвониться, а старая миссис Мунди будет глядеть на нее сквозь стекло телефонной будки. Половина девятого. Прислуга разбудит Анджелу, спящую в большой атласной постели, – сонную и ничего не понимающую. Слышала ли она новости, или Мэри придется ей сообщить? Как минимум пройдет еще полчаса, пока Анджела оденется и помчится на авто через Риджентс-парк, через Гайд-парк, через Итон-сквер и до Маргерит-стрит. Зайдет в заднюю дверь, поднимется по ступенькам, подберет телеграмму, валяющуюся на коврике у входной двери, и снова позвонит Мэри на почту в Уэзерби.

«Вам звонят, миссис Ховард», – крикнет дочка миссис Мунди из задней комнаты, где находится коммутатор, и Мэри перестанет читать сообщения о лицензиях на оружие и «потерянном маленьком черно-белом терьере» и вернется в будку, чтобы услышать то, что она и так уже знала.

То стихотворение – как там оно?

Нет силы долее терпеть!

Он не придет – я это знала…

Так она чувствовала. Так знала. Невозможно быть так близко к кому-то, как она была к Сэму, и не знать. Она была уверена, как ни в чем и ни в ком, даже в нем, что он не вернется.

Он не придет – я это знала…

О, Боже мой, как я устала!

О, Боже, если б умереть!

Но Мариана ошиблась. Ты не мог умереть. Ты должен жить дальше. Ты обязан сохранить себя. Жизнь – это бесценно. Все, что случилось с тобой, как бы тесно это ни было связано с другими людьми, развивало и укрепляло тебя. Ты стал человеком, личностью.

Ничто не может случиться в жизни, чтобы отменить тот факт, что я – это я. Поэтому я должна продолжать быть собой. Теперь осталась только я.

Странно, но она не могла плакать. А если она не плакала сейчас, то это, получается, целый месяц с последнего раза. Но ей теперь уже никто не даст фунт – плачь не плачь.

Собака за болотами снова забрехала.

– Все в порядке, Бинго, – сказала Мэри, когда маленький песик внезапно поднял голову, вынырнув из крепкого сна. – Все в порядке. Она просто так лает.

Собака перестала лаять, но Бинго все прислушивался. Мэри чувствовала, как его тело напряглось возле ее ног. «Бинго, не надо прислушиваться, не идет ли Сэм. Я этого не вынесу».

Встав с постели с глазами, головой и телом, налитыми свинцом от бессонной ночи, она подошла к окну и выглянула наружу, стуча зубами от холода. Ветер почти затих, но дождь по-прежнему лил, словно пытался превратить болото в полноценное озеро. Было еще темно, но с моря уже подкрадывался нерешительный рассвет.

Она зажгла лампу, притащила из другой комнаты парафиновую печку и грелась возле нее, одеваясь. Но все было бесполезно, хотя она и натянула на себя двое штанов и два толстых свитера. Холод сидел внутри нее, вот почему ее зубы непрестанно стучали.

Она повязала голову красным платком, спустилась… За макинтошем ей надо было идти к шкафу возле входной двери.

Это будет самое тяжелое. Там висят его вещи.

На кухне Бинго лакал воду, словно сидел неделю без питья. Четверть восьмого. Надо идти, а то вдруг автобус придет раньше. Так никогда не было, но вдруг…

– Пойдем, Бинго! Гулять!

Пес примчался, стуча когтями по деревянному полу, и они вышли вместе в мокрый сад. Там еще хозяйничал ветер. Он трепал подол ее плаща, а ледяной дождь хлестал ей в лицо, когда она вышла на дорогу. Они с Бинго шли, не обращая внимания на лужи. На этот раз у нее не было ощущения свежести и бодрости от прогулки, сырой холод просачивался сквозь