Старатели - Ариэль Джаникян

десять минут восьмого вернулся Генри, после дня в бильярдной, которую он открыл исключительно ради собственного удовольствия, он так пропах табаком, что его можно было учуять через весь коридор. На нем был желтый клетчатый жилет и шляпа с желтой маргариткой – одно из его любимых сочетаний. Если ему говорили, что он похож на клоуна, он воспринимал это как комплимент. Год назад, когда они купили этот дом, газета «Вестник Лос-Анджелеса» вышла с заголовком «В нашем городе поселился миллионер Генри Берри». С тех пор Генри старался как можно чаще попадать на страницы газет – он говорил, что это хорошая реклама для бильярдной, а его наряды этому только способствуют, так сказать, придают яркости сюжетам. Иногда журналисты позволяли себе насмешливые словечки, выставляли его шутом, и Элис каждый раз приходила в ярость, однако самого Генри это совершенно не волновало. Он не обращал внимания ни на лесть, ни на так называемые факты. Например, они с Элис вовсе не были миллионерами. Они вложили в разные предприятия от силы сто тысяч, причем в основном благодаря Кларенсу, который включил Генри в несколько нефтяных сделок, – пятьдесят восьмой участок на Бонанзе с самого начала практически не приносил дохода. Они бы никогда не смогли переехать в Лос-Анджелес, если бы Кларенс – причем безвозмездно – не оплатил за них первый взнос за дом. Но даже Генри, при полном отсутствии у него делового чутья, не стал указывать газетчикам на ошибку, понимая, что иллюзия богатства тоже дорого стоит и деньги охотнее идут к тем, кто, по общему мнению, уже ими обладает.

– Здравствуй, моя королева. – Генри поцеловал Элис в щеку.

Она отщипнула кусочек сочного мяса и положила мужу в рот.

– М-м, неплохо. Солененький. – Генри причмокнул. – Кто-нибудь приходил?

– Никто, кому я была бы рада. Я думала, что, может, заглянет Этель, но, похоже, она слишком занята своими покупками.

Элис стала раскладывать еду по тарелкам и на мгновение представила: что, если бы она могла откровенно рассказать Генри о том странном деле, на которое ушел почти весь ее день? Не поверишь, кто вот-вот явится в Калифорнию, сказала бы она. Но это было невозможно, Генри не подозревал о договоренности брата с Джейн. Как и Келлеры, он считал Эда-младшего сыном вымышленного знакомого Кларенса, якобы погибшего во время золотой лихорадки.

Они вдвоем отнесли тарелки в столовую, Элис зажгла свечи в серебряном подсвечнике искусной работы, украшенном двумя серебряными фигурками лошадей, застывших в вечном галопе. На кухню тихонько скользнула Бесси – взять порции для себя, няни, Мельбы и Энни.

– Энни к нам, я так понимаю, не выйдет? – спросил Генри, садясь на свое обычное место.

– Куда ей. Она даже не оделась, весь день только и делала, что рыдала. – Элис выдержала паузу, чтобы оценить жаркое, медленно прожевала мясо и нашла его вполне сносным. – Знаешь, что она вчера у меня спросила? Нет ли у меня знакомых женщин, которые снова вышли замуж после развода.

– После развода? – Генри замер с вилкой в руке.

– Наверное, она хочет развестись с Уильямом.

– Господи. И что ты ей ответила?

– Что у нас много таких знакомых. Правда, я ни одной не вспомнила.

Генри фыркнул в кулак и проглотил кусок жаркого.

– Почему она остановилась не у Этель? У них больше места.

– Я не позволю Энни запустить когти в Этель.

– Ладно, значит, сделаем для нее что сможем. Кажется, она правда нездорова. – В его голосе зазвучал упрек. – Когда я встретил ее на вокзале, то едва узнал. Неужели можно так измениться из-за разбитого сердца?

– Нет, а вот от зависти – запросто. – Элис глотнула вина. – Я ее знаю. Она думала, что раз она самая красивая, то и замуж должна выйти удачнее всех. А в результате просто стала первой.

– Ох, медвежонок, – простонал Генри, – обходись с ней по-доброму.

– Я буду обходиться с ней… справедливо.

– Прекрасно. Значит, развлекать твоих грустных сестричек придется мне?

– Наряд у тебя как раз подходящий.

Генри с довольным видом одернул желтый жилет.

– Тут, моя милая, ты совершенно права.

С этими словами он, мелькая локтями, принялся так стремительно опустошать тарелку, что горох и говядина разлетались в разные стороны, – манеры, уместные на фермерском ужине в Сельме, где за столом буянят шестеро детей, мать не выпускает из рук любимую деревянную ложку, а отец подходит с тарелкой к открытой двери, за которой на фоне кроваво-рыжего и пыльно-синего неба вечернее солнце высвечивает Сьерра-Неваду.

– Пока у тебя хорошее настроение, – сказал Генри, вытирая рот сложенной салфеткой, – я хотел бы тебе кое-что рассказать.

– Что? – Элис мгновенно вынырнула из своих мыслей.

– Боже, ты так на меня посмотрела, – Генри шутливо поднял руки, – будто решила, что я кого-то убил.

– Генри, просто скажи, не надо тянуть.

– Хорошо, хорошо. Сейчас скажу. На этой неделе я одолжил небольшую сумму одному очень достойному молодому человеку.

Она застонала и закрыла лицо руками.

– Ну что ты, Элис…

– Сколько?

Он горделиво расправил плечи. Или, может быть, вызывающе?

– Не надо сразу расстраиваться, дай я сначала все тебе расскажу.

– Скажи мне сколько. Потом я тебя послушаю.

– Тысячу двести.

Она опять застонала.

– Элис, да погоди же. Я дал их мистеру Эдвардсу, дантисту, – помнишь, он меня спас, когда мне надо было вырвать зуб? Так вот, он пришел ко мне сам не свой. Его жене должны были сделать операцию, на кону ее жизнь, а в пятницу врачи вдруг сказали, что не будут ничего делать, если он не даст им денег вперед. – Генри выпрямил спину. – Что мне, по-твоему, оставалось? Человек, которого я считаю своим другом, влетает ко мне на работу весь в поту, чуть не плачет и отлично знает, что я могу спасти его любимую от неминуемой смерти…

– Что за операция?

– Я подумал, что выяснять неприлично.

– Ну разумеется. Он сказал, как скоро вернет нам долг?

– Не мог же я тогда его спрашивать. Он был в отчаянии.

– Ты знаешь, вокруг очень много людей в отчаянии, – сказала Элис. – Целые толпы. Возьми любого прохожего – скорее всего, он тоже в отчаянии и, возможно, в отличие от некоторых, действительно нуждается в благотворительности.

Генри сорвал с шеи салфетку и бросил ее на стол, всколыхнув огоньки свечей.

– Знаешь, Элис, мы с тобой разные люди. Тебе нравится целый день сидеть в одиночестве, а я не хочу отгораживаться от мира. Это часть моей работы, и это моя природа, и я не стану за нее извиняться. Вообще-то это называется быть сознательным гражданином.

– Ладно, – сказала Элис.

Генри снова повязал салфетку. Потом взял вилку и