Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

Но жена еще теснее обхватила его ноги.

– Не пущу, муж мой родной! – она захлебывалась рыданиями. – Не пущу, не пущу!..

Василий поднял ее с колен.

– Привезла с собой из Литвы великий образ? Говори, привезла? Икону «Благодатное Небо»?

– Привезла, – едва выговорила жена.

– Вот и молись за меня перед ней. Икона твоя – чудесная. Каждый день молись. Это теперь твоя работа будет – молиться за суженого своего, Богом данного, – он не шутил. Сейчас не до шуток было. И жизнь их решалась, и детей их будущих, коли Бог даст, и всего Московского княжества. – Говори – исполнишь?

Софья хлюпала носом, не хотела отвечать. Ответ – это согласие с тем, во что она верить не желала.

– Говори, милая, все исполнишь, как я велю?

– Все исполню, Василек. Буду молиться, буду…

– За меня и за всех наших братьев, кто на эту битву пойдет, – он тесно прижал ее к себе. – Но за меня больше других. Слышишь, милая?

Софья кивнула:

– Слышу, Васенька, слышу.

– Вот и ладно. А мне и впрямь пора собирать войско. По всему княжеству ехать. Тянуть некуда.

Софья прижалась к мужу, обхватила его что есть силы.

– Давай постоим вот так еще немного, Василек мой.

– Хорошо, милая, – он гладил ее по русой голове, – давай постоим.

– Проклятущий хан Тохтамыш, проклятущий Хромец, что головы каждый день рубит, – шептала она ему в плечо. – Изверги проклятущие…

Василий долго гладил ее по голове и плечам, затем совсем по-отечески поцеловал в теплое светлое темечко. Права была Софья: чертовы азиаты затягивали его в свой вихрь. Москву опять затягивали в свой водоворот. А как ему-то не хотелось расставаться с женой! Еще утром любовью занимались, обнимались, мечтали, как день проведут. Дальше и не заглядывали. А куда дальше? В любви и времени нет никакого. В самой сердцевинке вечности счастливо коротаешь часы и минуты. В райских кущах, у Бога под боком. Какое тут может быть время.

Наконец великий князь взял лицо юной жены в ладони и стал целовать в заплаканные глаза. Говорить уже не мог – самому плакать хотелось.

– Пост возьму, – уже куда серьезнее всхлипнула Софья, пришла-таки в себя юная великая княгиня, вспомнила о своем предназначении, кто она – перед Богом, перед людьми и перед мужем, – каждую минуту молиться буду у «Благодатного Неба», любимый мой… Должен тебя спасти Господь, должен…

Но быстро сделать дело не получилось. Нужно было объездить все московские земли, и личные великокняжеские, как ту же Кострому или Коломну, что отстояли далеко друг от друга, и уделы, принадлежавшие родным братьям, тот же Звенигород и Галич, отданные Юрию, или Можайск, оставленный девятилетнему Андрею, который был при матери, или Углич и Дмитров, где должен был сесть, повзрослев, ныне шестилетний Петр, тоже крепко пока что за юбку Евдокии Дмитриевны цеплявшийся в Московском Кремле, объездить еще десятки городов, переговорить с князьями и наместниками их, воеводами, отобрать самых лучших, и чтобы при этом они и свободными были от семейных уз и по своей воле пошли на смертный бой за чужие интересы, что особенно несправедливо, только из любви и уважению к великому князю Василию Дмитриевичу. Одним словом, задача была не из легких. Даже в Серпухов воевода Иван Кручина заглянул, к Владимиру Андреевичу, тот сказал, если великий князь прикажет, он поедет с ним в Сарай. Но Василий Дмитриевич от компании властного и авторитетного дяди отказался. Пусть лучше с Кручиной Москву охраняет, решил Василий. Да и детей у тридцативосьмилетнего Владимира Андреевича Храброго было аж четверо. И говорили, пятого он ждет. И Митьку он тоже оставил – Амира была на сносях. И как ни рвался его друг, Василий сказал: нет.

Нечего оставлять малолеток сиротками.

Лучшие кузнецы-латники выковали для великого князя самый надежный доспех из самой крутой стали, и шлем островерхий, варяжский, сплели самую крепкую кольчугу. Весь он с головы до ног теперь был закован в броню. Добрыня лично осмотрел каждую пряжку, каждый ремешок, каждую пластину. Таким государя и застала жена Софья, примеряющим на себя тяжеленное железо, которое должны были везти оруженосцы великого князя до места битвы.

Увидела, привалилась спиной на косяк, приложила руку к сердцу, прошептала:

– Василек мой дорогой, витязь мой в сияющих доспехах, – и разрыдалась еще пуще, взахлеб.

Потому что одно дело говорить о будущих битвах и совсем другое – увидеть мужа в таком вот устрашающем обличье. Готового и гибель врагам сеять, и удары получать, и смертушку принять, – тут уж как Господь решит.

В конце марта 1391 года Василий Дмитриевич и воевода Добрыня Никитич, взяв полтысячи самых лучших и бесстрашных воинов, после молебна уезжали под прощальные песни из Москвы. И скоморохи провожали их, дудели и сопели, и балагурили как могли, веселили народ, и пироги раздавали, и чарки подносили, а горько было всем. Главное видели москвитяне: князь их, надёжа, уезжает в неведомые дали за горькой воинской судьбой. Не по своей воле – по ханской. Чтобы им не страшно было жить дальше за стенами Кремля. Тысячи горожан крестились и крестили своего князя и его воинов, проезжавших через раскисающий весенний снег по «живому коридору» из опечаленного народа, ломившего перед героями шапки. Вернулся-то всего ничего их князь Василий, два года прошло, отца великого Богу отдал, сам великим князем стал, только что оженился, жить бы да жить теперь, и вот такое несчастье. Никто бы из горожан и медной монеты не дал за то, что он точно увидит еще раз своего ненаглядного молодого князя, старшего сына Дмитрия Ивановича Донского. Живым увидит.

Заливаясь слезами, отпустили две женщины одного дорогого им мужчину. Одна – сына, другая – мужа. Евдокия Дмитриевна, едва не до смерти измотавшаяся душой, исстрадавшаяся сердцем, недавно схоронившая молодого еще мужа, обняла невестку, расцеловала в мокрые щеки, сказала: «Крепись, Софьюшка», – и ушла мучиться к себе. Софья Витовтовна, девятнадцати лет от роду, на людях еще держалась, высоко держала подбородок, как и положено государыне, – а теперь именно она была государыней Московской, – а когда добрела до спальни, тоже всех прогнав, рухнула на осиротевшую огромную супружескую кровать и завыла так, как никогда в жизни не выла. По-взрослому, по-женски. Белугой! Забилась от скорби, горя и страха. От нее в эти часы будто живую половину отрезали и забрали, и может быть, уже навсегда. Почти два года ожидания им