Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

было дано: этого упоительного чувства близкой встречи, надежды на нее, скорого нежного единения. И счастье было дано: и всего ничего – полтора месяца! И теперь всё злым татарским ветром унесло в два счета.

Вот так они с Василием накупались и в родниках счастья, и в омутах бед, и на какой берег выбраться им предстоит, только Господь и ведал. А когда нарыдалась, сползла с постели Софья Витовтовна и, пошатываясь от бессилия, опустилась на колени у привезенной из Литвы иконы «Благодатное Небо». И взялась за молитву. За великий труд женщины, отправившей мужа на смертную сечу. Как и обещала любимому и ненаглядному – светлоокому своему Васильку.

Глава вторая. Смертники, ангелы господни

1

Василий Дмитриевич с отрядом уже приближался к Сараю, когда встречные татарские мурзы из кочевий ему сказали, что хан давно ушел с великим войском навстречу восходящему солнцу. А стало быть, на восток. Туда следовало направиться и русскому великому князю.

Все так и было. Не дождавшись послов из Отрара, Тохтамыш понял, что его лукавое предложение о мире отвергнуто. Причем отвергнуто молча, а значит – на самом деле – в громах и молниях, которые проносились через властное сердце его былого заступника и благодетеля. Амир Тимур желал мести за предательство – мести тому, кого так опрометчиво и долго величал «названым сыном». Еще более Тохтамыша удивило, когда он узнал, что Хромец двинулся не коротким путем на Сарай, через Кавказ или через земли Хорезма, а ушел со всей лавиной войска на восток – через солончаки и древние монгольские степи. Тохтамыш был хоть и вспыльчив и бешен, беспощаден и жаден, но не глуп, и понимал, что такой мощный военный стратег, как Амир Тимур, ничего не делает просто так – и точно не станет гонять великую армию по одной своей прихоти. У Хромца был план, и этот план он, Тохтамыш, обязан был узнать и понять, чтобы достойно встретить врага, а повезет, то и предупредить встречным ударом.

Князь Василий устремился вдоль великой и древней реки Итиль, еще именуемой Волгой, так ее звали булгары, когда-то сами попавшие под мечи полководцев Чингисхана, а после влившиеся в ряды общей бесчисленной татаро-монгольской орды.

Неделями шли они по неизведанной прежде местности, боясь переходить великую реку – тут и там уже темнели полыньи. «Увязнем и потонем, – говорили бывалые витязи, с благоговением оглядывая невиданный прежде заснеженный покров, под которым простирался лед и черная смертоносная бездна водяной стужи. – Это ж не река, а море!». И только слухи долетали до них от разных людишек из кочевий, что тут видели хвост невиданной прежде великой армии, там видели, но армия эта, все съедая и сметая на своем пути, как туча саранчи, текла бурлящим потоком, не оставляя по себе никого и ничего. Все живое – медведи, олени, кабаны, лоси, птицы, зайцы – уходили в солдатские котлы, мужчин забирали с собой, а часто забирали и женщин. Немногие уцелевшие, разбежавшиеся от топота полутора миллионов коней, а потом вернувшиеся на пепелище, говорили еще о том, что армия эта тащит с собой несметное количество гаремных жен, наложниц, пленниц, танцовщиц, тьмы рабынь – и этих женщин не меньше чем воинов. Будто идут они на великий праздник жизни – тешить душу и плоть, и тешить без всякой меры, а никак не на кровавую битву.

– Что думаешь, Добрыня, врут они? – спросил после очередного такого рассказа Василий у своего воеводы. – Степняки эти?

Они покачивались в седлах, ехали вдвоем под теплым апрельским солнышком, впереди войска, по волжской степи в проталинах, которая скоро, дай срок, напитавшись растопленным снегом, возродится и оживёт веселым зеленым ковром.

– Думаю, правду они говорят. Ты пойми, великий князь, пока ты мало́й был в Орде и все горевал день и ночь, и обиды копил, да-да, копил, и думал, как тебе в Москву живым вернуться, к матушке любимой, я к татарам, отродью этому бесовскому, хорошо присмотрелся. Крепость их – чертов Сарай – из глины, пни ее хорошенько – она сама развалится. Смех да и только, а не крепость. Разве что внутри все золотом и глазурью обложено, и коврами устелено персидскими. Да что толку? Все добро татарское – украдено у других, силой взято. И что им этот глиняный вонючий хлев, Сараем именуемый? Их же хлебом не корми, дай в степи, в шатре пожить, с дырой в потолке, куда от казана гарь поднимается, да не помыться подольше дай, чтобы кожа, как сажей труба печная, коростой обросла. Они ж так испокон веку жили, бродяжничали, им так Чингисхан их завещал: дома нет, земли родной нет, сегодня тут, завтра там, а послезавтра – за тридевять земель. Вот они баб своих за собой и таскают всюду, как их прадеды таскали, и прадеды прадедов.

– Думаешь, какими они были, такими и остались? Волками степными? Дикой сворой? Стаей бездомной? Даже Сарай им впрок не пошел?

– Ну так! Это мы своих баб дома держим, в теремах, холим и лелеем, за высокими крепостными стенами бережем. Было чтобы куда вернуться. В тепло, в дом родной. А эти что? Дикари они; прав ты – волки они степные. Поэтому вместо Бога у них в душе – шиш, – Добрыня Никитич красноречиво сложил огромную фигу. – А заместо сердца, – на этот раз пунцовый кулак показал, – камень придорожный. Все мы не без греха, конечно; но у нас даже тать, что готов на дороге глотку бедняге за кошель перерезать, да хоть за одну монету, знает, подлюка, что грех он вершит смертный, что отвратен он Богу своему, что ждет его ад, и сам себе он отвратен. И князь, что идет брата убивать и жечь его имение, тоже знает, что его ждет. Что не будет ему и гордыне его прощения. Потому что христиане мы. Хоть и плохие, но христиане. А этим хоть десять людей зарезать, хоть сотню, хоть тысячу – все без разницы. Узким глазом своим не моргнут. Эти хуже зверей лесных. Вот что я уразумел, пока глядел на них. И оттого с особой радостью вспоминаю, как взлетела башка проклятого Курчум-мурзы под моим мечом. Воистину, ордынцы – наказание нашему роду православному, русскому, за вечное братоубийство. Пережить нам их надо, только временем их возьмем. Сами сойдут, как парша с тела болезного человека, который на поправку пошел. Здоровьечка нам надо поболее. Вот и весь разговор.

– Ты мудрецом просто стал, а, Добрынька?

– Ничего, Вася, поживешь с мое, поглядишь на мир,