Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

– Да не хитрые у меня глаза – осторожные, – русский князь в доказательство даже развел руками: – Я ж пред очами великого хана стою. Как тут без осторожности? – Он вновь положил руку на грудь, растопырив пальцы: – Сердцем я чист перед тобой, великий хан.

– Вот я и говорю – хитрец ты, князь. Вся ваша порода такова – лукавцы-московиты. – Тохтамыш вдруг вспомнил о тяжелой утрате мальчишки и немного унялся. – Отца твоего жалко, Аллахом клянусь, великий был воин. Если хоть десятую часть от него унаследуешь, считай, Всевышний был к тебе милостив.

– Знаю об этом. Трудно было потерять его. Долго не верил, что батюшки нет больше. А ведь где надорвался-то, а? Когда с Мамаем бился. Уж прости, что напоминаю, но за тебя он бился, великий хан. А потом ты Москву нашу пожег – еще один удар. Вот и не сдюжил батюшка.

– Ясак надо вовремя платить.

– Так платим же.

– Теперь платите. И о воле поменьше думать. О воле от Орды.

– Так пред тобой я, – убедительно изрек Василий. – Весь в твоей власти. Что ж еще нужно?

– Вижу, что предо мной – не слепой я, князь. Испей кумысу.

Василию Дмитриевичу наполнили большую пиалу, он выпил ее с истинной радостью, после дороги-то.

– Хорош у тебя кумыс, великий хан.

– Хорош, хорош, – кивнул Тохтамыш.

– Сразу Сарай вспомнился, – кивнул Василий. – Гостеприимство твое. – Все это были присказки, понимал он, по узким щелкам Тохтамышевых глаз видел, как в них медленно кипела злоба. – Степи твои привольные… А коли б не сбежал я из Орды, то и батюшку бы в живых не увидел. – На этот раз он вздохнул со всей искренностью, которой и сам не ожидал от себя: – Мы с ним всего ничего вместе-то и побыли. Он хоть наставить меня успел: что и как. По землям нашим проехались. И все-таки поверить я не мог, когда он на моих глазах умирал…

Тема отца и сына, которая была для Тохтамыша еще болезненнее, тронула хана за живое.

– Я тоже не верил, когда моего отца Урус-хан приказал, как барана, зарезать. Брата своего! Аллах все видит: сдох как последний шакал Урус-хан в снегах у Сырдарьи, а потом передохли и все его щенки, двоюродные мои братцы. Один дурнее другого. А вот мне Всевышний завещал всю Золотую Орду во всей ее прежней силе восстановить. И ты, великий князь Московский, часть моей Орды – северный ее рубеж. Мой вассал и слуга. Думаю, ты помнишь об этом.

Великому князю Московскому и Владимирскому Василию Дмитриевичу было в пору того разговора в ханском шатре девятнадцать с половиной лет. Но, видит Бог, и повидал он уже многое, и многое умел. Жизнь она быстро учит, особенно, когда ты – хозяин государства и забот у тебя полон рот. И сражаться умел, и к смерти был готов. Только одна была загвоздка: война с малопонятным русскому человеку азиатским владыкой Тимурленгом, эмиром-хромцом, который строил башни из человеческих голов и запросто оставлял от цветущих городов пепелища, никак не входила в его планы. Так и хотелось крикнуть: Господи, зачем я здесь?! Меня дома Софьюшка ждет, с тоски умирает. От горя и от страха. И я от тоски по ней подыхаю в степи вашей!

Тохтамыш будто мысли его читал:

– И жену себе какую нашел, а? Софью, дочь Витовта литовского. А не попади ты в Орду, не сбежал бы и в Литву, и судьбу свою бы не встретил. Не думал об этом, князь Василий? Что я вел тебя по судьбе?

– Думал, – честно ответил князь.

– Отчего же ты меня так подвел?! – вдруг взорвался хан. – А, великий князь? Чист он сердцем! Говори!

– Подвел? – изумился Василий.

Деланно изумился, но хорошо скрыл свои истинные мысли и чувства. Тохтамыш только до времени скрывал свой гнев. Отпивал свой терпкий кумыс и зло поглядывал на князя Василия. И вот – метнул первую молнию.

– Я рассчитывал получить от великого князя Московского, которому дал ярлык на русское княжение, большую армию, а вместо этого увидел отряд. Почему? Где твои воины, князь Василий?! – в бешенстве вопросил Тохтамыш.

Рано или поздно хан должен был задать этот вопрос. А Василий Дмитриевич, ничтоже сумняшеся, ответить на него. И как можно скорее, пока небо не раскололось над его головой и не поразило сотней молний.

– Всюду ложь, обман и предательство, великий хан! – горячо сказал молодой князь. – Нижегородцы, будь они неладны, не пожелали пропустить через свои земли мое войско. Решили, что я иду войной на них. Я же в кругу врагов живу. Ты и сам знаешь, как тверичане ненавидят Москву, как еще больше ее ненавидят суздальцы. Если бы я вступил с ними в битву, то мог уже быть мертвым и не привел бы даже этих людей.

Это была отчасти правда. Хитрая политика русских княжеств внутри одного дома Рюриковичей могла утомить даже таких прожженных политиков, как ордынцев. Тверь всегда ненавидела выскочку-Москву, суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович помог Дмитрию Ивановичу разбить на Куликовом поле Мамая, но когда узнал о походе Тохтамыша на Москву, встал на сторону хана Золотой Орды и послал ему в помощь двух своих сыновей. Это они, Василий и Симеон, по слухам, сами обманутые Тохтамышем, убедили москвичей открыть татарам ворота, а потом наблюдали за чудовищной резней, какую прежде устраивал только Батый на русской земле. А нижегородцы и новый князь Борис Константинович просто ненавидели Москву, потому что та хотела не мытьем, так катаньем присоединить их земли к великокняжескому уделу, что, несомненно, усилило бы Русь, но, конечно, в ущерб интересам Нижнего Новгорода и уж точно на исчезновение нижегородской династии.

Тохтамыш смотрел на молодого русского князя, которого знал с детства, и думал: а не зарезать ли его за эту изворотливость, как раньше резали в Сарае русских князей? Но что он от этого получит – пять сотен трупов? И не в Сарае он был, увы! А на диких просторах, и где-то рядом искал его очень сильный и опытный в битвах враг. А Василию Дмитриевичу, который знал всю ордынскую хитрость и коварство, тупую кровожадность татар, очень не хотелось умирать – дома его ждала любимая Софья, с которой он должен был еще деток наделать, и поболее. Она ждала его в родной Москве и молилась перед иконой «Благодатное Небо», он знал это, сердцем чувствовал! А он, Василий Дмитриевич, стоял пред очами одного из самых