Мономах. Сильный духом - Александр Александрович Ладович

подбодрить их. Вечером, ближе к привалу, Мономах мог ускакать вперед и радостно встречать войска с разведенным костром, приветствуя всех и обнимая по-отцовски. Ночью, когда войско засыпало, Владимир, как и в молодые годы, выходил из шатра, подходил к греющимся у костров смердам, обмолвившись с ними несколькими ласковыми словами, переходил к другому костру, оттуда к третьему и так далее. Потом, проверив ночные сторожевые посты, Мономах, не снимая с себя оружия, постилал потник от конского седла на землю и так засыпал, прижавшись спиной к спине какого-то знакомого, а может быть, никогда раньше и не виданного смерда. Утром, едва забрезжат первые лучи света, Мономах, как отец родной, будил своих детей – все русское воинство. И так день за днем. Не иссякала в нем ни энергия, ни ласка, ни забота, ни доброта. Его подпитывала Русская земля-матушка, потому что все это он делал с искренними чувствами во благо своего горячо любимого Отечества.

Двадцатого марта, на двадцать четвертый день пути, сторóжи доложили Мономаху, что завтра он подойдет к столице степной империи могущественного половецкого хана Шарукана, городу Шаруканю.

От этой новости войско заметно приободрилось. Шарукань. Таинственный и загадочный. Что-то зловещее исходит от одного произношения этого слова. Десятки лет оттуда начинались сотни смертоносных нашествий, а после туда стекались со всех русских земель тысячи изнеможденных пленников. «Что представляет собой это исчадие ада?» – вертелся вопрос в головах жителей различных русских населенных пунктов.

Мономах остановился, чтобы дать людям и лошадям побольше отдохнуть перед завтрашней битвой у стен столицы половецкой империи хана Шарукана.

Ни самому Владимиру, ни его войску не спалось. Где-то они сейчас? Подошли вплотную к неизвестности. Завтра их глазам предстоит увидеть безбрежный Дон. Завтра они схлестнутся в смертельной схватке с половцами у стен их столицы. Могли ли они совсем недавно о таком подумать? Конечно же нет. Каждый из них жил своей жизнью и боялся с ней распрощаться: или от половецкого набега, или в очередной межкняжеской войне. И вот они лежат посреди необозримой степи, и их воображению уже мерещится шелест волн могучего Дона.

Уже завтра они смогут умыться в водах этой таинственной реки. Реки, неизведанные берега которой приютили у себя столь неспокойный народ. И завтра же они встанут лицом к лицу со своими заклятыми врагами, которые год от года убивали, насиловали, калечили, уводили в плен их родных и близких, превращали в прах и горькие воспоминания их дома.

Никто не мог уснуть этой ночью. Как тут уснешь? Позади тебя бесконечная степь, которая сотнями километров разъединяет с домом. Впереди лютый враг, который сам впервые будет защищать свой дом. Этот враг вгрызется зубами в любого, кто представляет для него опасность. А этой опасностью сейчас является русская рать. Кому-то, русскому или половецкому войску, завтра суждено умереть. Ни одни ни другие не будут щадить друг друга. У половцев преимущество. Они дома. Им могут помочь их соплеменники. Русскому войску сложнее. Никто им здесь не помощник. Никто, кроме самих себя. Только и остается сплотиться воедино и встать крепко в надежде на правду и справедливость. А это немаловажно. Пожалуй, одни из самых сильных помощников – правда и справедливость. Ведь именно ведомые желанием восстановить справедливость, а вместе с ней праведный мир, и пришли сюда, в неведомые края, русские воины. Они пришли в далекий край, превозмогая усталость и невзгоды, чтобы раз и навсегда поселить мир в русских домах. Рассеять страх перед дикой степью. Да, к великому сожалению, для достижения этой цели пришлось взяться за оружие. Но ведь половцы сами довели русский народ до такого состояния, что за оружие взялись люди, не имеющие никакого отношения к воинскому искусству. Завтра будет битва не на жизнь, а на смерть. В чужих краях, уповая на правду и справедливость. «Завтра мы их разобьем! Непременно разобьем! Так говорит наш полководец! Сотни раз за время похода я слышал это от него! А раз Мономах так сказал, значит, так и будет! Да будет так», – тысячи ратников прокрутили у себя в голове подобную мысль. И, глубоко вздохнув, с надеждой на лучшее, далеко за полночь постепенно уснуло все русское войско.

Ранним утром все ратники встали, быстро собрали свой скромный лагерь и, заметно волнуясь, двинулись вперед. Через пару часов пути от горизонта стала отделяться извилистая речная кромка. Это был Дон. Волнение и напряжение нарастали в войске по мере приближения к нему. Владимир привел войско к этой величественной полноводной реке. От весеннего половодья уровень воды значительно поднялся, течение ускорилось. Мономах остановил коня у самого русла реки. Все войско за его спиной замерло в ожидании его дальнейших действий. Мономах, совершенно не замечая своих пятидесяти восьми лет, молодцевато спрыгнул с белоснежного Пегаса, подошел к кромке шумящего Дона, снял свой золоченый шлем и зачерпнул в него студеную весеннюю воду. Затем победоносно поднял шлем с донской водой над своей головой и под одобрительный гул всего войска выпил пару глотков речной воды. Восторг и ликование объяли всю русскую рать. Мономах, зная от сторóж, что вражеского войска ни поблизости, ни вдалеке нет, сделал привал, чтобы каждый воин мог запечатлеть у себя в душе эту символическую победу над неизвестностью. Радуясь как дети, эти суровые и хмурые уставшие воины умывались донской водой, смывая с себя степную пыль и соленый пот тяжелого похода.

Вскоре войско двинулось дальше, приближаясь к половецкому городу Шаруканю. Шли медленно, напряженно ожидая половецкое войско, защищавшее свою столицу. Прошли час. Половцев не было. Прошли второй. Тишина. И вот из-за очередного степного холма показался тот самый Шарукань. К Мономаху подъехал добродушный черниговский князь Давыд Святославич.

– Я не понял, а где город-то? – спросил Давыд у Мономаха.

– Знакомься, любезный брат мой, – с улыбкой ответил Давыду Мономах, – его величество, владычество или как там его поганые величают – Шарукань собственной персоной к твоим услугам.

– Вот это и есть Шарукань? – недоверчиво переспросил Давыд.

– Невероятно, но, брат мой, это и есть Шарукань, – все так же улыбаясь, ответил Мономах.

– Да я такой Шарукань два года назад по сугробам разметал, – влез в княжеский разговор воевода Дмитр Иворович.

– Вот, друже, тот по сугробам разметал, а этот по песку разметешь, – не сдерживая смеха от удивления городом своих собеседников, продолжал отвечать Владимир.

– И все же, брат мой, кроме шуток, вот эта торговая площадь посреди степи, а точнее, даже и не площадь, а бог весть что, и есть тот самый, будь он трижды неладен, Шарукань?!

– Да. Я не шучу. Это он и есть.