Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

– Боюсь, это просто станет забавой для детей или спортом для молодежи.

– Никогда! – решительно возразил Шрусбери.

Они проехали каменный мост со старой часовней; Мария обратила внимание на то, что теперь часовню использовали как хранилище для шерсти. На берегу реки она разглядела скамеечку, на которой можно было посидеть и посплетничать. Две отличительные черты протестантской религии: совать нос в чужие дела и использовать святые места для гражданских целей.

Кавалькада стала подниматься вверх по дороге, пролегавшей вдоль площадки замка, где проводились турниры, и вдоль земляного вала. На вершине холма они повернули, пересекли подъемный мост, перекинутый через ров с водой, и въехали в запретную зону между двумя бастионными башнями. Туман полностью поглотил всю процессию.

Мария почувствовала, как у нее замерло сердце. Замок, по сравнению с предыдущими местами ее заключения, более всех походил на крепость. Этому способствовало сочетание многих факторов: местоположение замка внутри самой Англии, на самой вершине холма, окружающий его ров с водой, высокие стены внутренних и внешних двориков. Это место было похоже на железный кулак вооруженного до зубов рыцаря. Мысль о том, что она – всего лишь пленница, была просто невыносима; но лишь пленника могли заключить в такое надежное со всех точек зрения место.

– О, какое… какое прекрасное место, – заметила Мария без энтузиазма.

Ее апартаменты находились в северо-восточной части замка. Оттуда открывался вид на широкую петлю реки Дов, на сад, окружавший замок, на поле для стрельбы из лука, на поля, где обычно охотились и где располагалась усадьба. В охотничьем угодье росли вековые дубы, на расстоянии их стволы казались похожими на бочки. Листья облетели, и сквозь ветки деревьев сейчас проглядывал красный кирпич усадьбы.

В ее распоряжении было достаточно комнат, так что она не могла пожаловаться на тесноту. Ее личная комната была очень большая, с двумя каминами и высокими потолками.

Чтобы сделать свое новое жилище более уютным и теплым, она решила украсить его своими гобеленами и вышивками, миниатюрами родных и близких: матери, Франциска, Дарнли, малыша Якова… Екатерины Медичи, герцогини Леннокс и Елизаветы. Она расставила их на маленьком столике из сандалового дерева, который ей прислали из Шотландии.

Миниатюры Босуэлла у нее не было, единственная существовавшая была написана во время его медового месяца с леди Джин и осталась у нее. Мария побоялась, что она была брошена на дно старого сундука или вообще уничтожена, и от этого сердце ее сжималось болью. Ей безумно хотелось иметь эту миниатюру. Хорошо еще, что Мария прекрасно могла воссоздать его портрет в памяти. Иногда она утешала себя тем, что нарисованное изображение могло бы только разрушить и затуманить тот образ, который лелеяла ее память.

Свой маленький складной алтарь она поставила в алькове комнаты, благодаря судьбу за то, что может сделать это открыто. У нее также были глобус и карты, присланные из Эдинбурга; она проводила многие часы за их изучением, уносясь в мечтах в страны, обозначенные кривыми линиями и точками. Париж представлял собой лишь название и коричневую точку, ничем не отличавшуюся от Лиона или Кале; на бумаге чудес не бывает. Она часто играла со своими спутниками в названия городов или рек, распаляя тем самым воображение. Рим, Тибр, Афины, Иерусалим… все те места, куда они никогда не смогут попасть. Вернее, не может попасть сама Мария: ведь остальные были свободны и могли поехать куда угодно, их заточение было добровольным.

Добровольные страдания отличаются от тех, которые навязаны насильно, подумала Мария. С одной стороны, они более благородны, ибо их не требуется выносить; но с другой – они более мягки, поскольку прекратить их во власти самого человека, а не Бога. Это испытание воли, а не смирения.

Никто не проявлял желания покинуть ее. Она искренне хотела, чтобы те, у кого были свои цели, устремлялись к ним, пока еще не поздно. Дорогая Мария Сетон – неужели ей так и не выйти замуж, и все лишь потому, что она предпочла ссылку?

«Совсем другое дело я, – думала Мария. – Я была замужем, у меня был ребенок, и даже если я не выйду замуж снова, то прошлого уже не отнять. Но Мария Сетон – разве здесь найдется кто-нибудь для нее? Она, конечно, не захочет выходить замуж за английского протестанта, а среди моих спутников подходящего человека для нее нет. Я не хочу стать виновницей ее одиночества – или это тоже часть моего наказания?»

«5 декабря 1570 года

Годовщина смерти Франциска. Мое наказание. И сколько же оно может длиться? Скоро мне 28, и целых 4 года меня держат в заточении. А конца ему и не видно. Дни кажутся длинными, один похож на другой, и так будет продолжаться до бесконечности. Кто может спасти меня?

Я пытаюсь терпеть все свои страдания: физические – это приступы боли в суставах, моральные – это ответственность за то, что случилось с Шотландией и с моими последователями, и вина за свои собственные грехи. В глубине души я знаю, что страдания должны очищать душу. Мои же обусловлены позором и порочностью. Но сколько же можно страдать, о Боже? „И, разгневавшись, Государь его отдал истязаниям, пока не отдаст ему всего долга“. Я же платила, плачу и буду платить. Но сколько? Или мои мучения прекратятся, когда я перестану задаваться вопросом: „Сколько же еще?“, перестану вести счет дням и прекращу биться головой о стену?»

В день рождения Марии, 8 декабря, Шрусбери и Бесс прислали в апартаменты Марии торт в виде замка, чтобы она могла как-то отметить этот день. Одна сторона «замка» была открыта, и можно было видеть все внутреннее убранство комнат, которое кондитер воспроизвел в мельчайших подробностях: там были даже маленькие сундучки с золотыми монетками, приготовленными для спутников Марии. Бесс даже воспроизвела рисунки некоторых панно, которые они вышивали вместе с Марией, и «повесила» их по краям торта. Шрусбери также прислали музыкантов, которые, объединившись с немногочисленными музыкантами Марии, составили своеобразный оркестр, и вскоре мрачную тишину декабрьского вечера нарушили нежные танцевальные мелодии.

В тот день Мария чувствовала себя хуже обычного; суставы распухли и покраснели, и к тому же ее мучила головная боль. Тем не менее она надела свое лучшее платье и заставила Сетон уложить отросшие до плеч волосы в высокую прическу.

– Боже, моя госпожа, – сказала Сетон, – ваши волосы уже не такие густые и роскошные, как