Новеллы - Джованни Папини

Джованни Папини, Луиджи Пиранделло, Массимо Бонтемпелли

Новеллы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Слава к Пиранделло пришла с сединой. Он узнал ее на склоне лет, но слава эта в короткие годы покорила Европу. Драматург и беллетрист, всегда парадоксальный, изощренный в сценической композиции, этот итальянский Шоу остается таким же и в области прозы. Его новеллы и роман «Il Mattia Pascale» изысканны психологически и полны неожиданностей, что дает и прозе его остроту, неизвестную итальянской литературе.

Сверстник его по славе и литературе — Джиованни Папини — моложе. Панини — один из самых выдающихся итальянских романистов последнего десятилетия. Его роман «Un uomo finito» («Конченный человек») хорошо известен русскому читателю. Работы этих писателей показательны. Они свидетельствуют о том, что те из итальянских писателей, которые не хотят пребывать в старых и омертвевших канонах довоенной литературы, жадно ищут выхода и в обновлении тем, и в обновлении приемов мастерства. Каноны современной, так-называемой «миланской» литературы ограничиваются тривиальным любовным сюжетом, чуждым этим свежим писателям. Послевоенная жизнь Европы принесла новые темы и новые психологические контраверзы. В этом смысле показательна не только беллетристика Папини, но и многочисленная его полемика, где он выступает защитником своих собственных теорий в области литературы. Политическая и духовная жизнь современной Италии питает темами этих молодых и одаренных мастеров; и романы Папини, Собреро, Панцини, Боргезе, Бонтемпелли и еще нескольких мастеров прозы и острые гротески Пиранделло зачинают собою новую итальянскую литературу, которой должны уступить место современное миланское «чтиво» и убогая пережеванная драматургия, питающая итальянский театр.

ВЛ. ЛИДИН

Луиджи Пиранделло

КАНДЕЛОРА

Нане Папа обминает пухлыми пальцами поля старенькой панамы и говорит Канделоре:

— Это тебе ни к чему. Поверь, дорогая! — Ни к чему тебе это!

— Канделора в ярости кричит:

— Что же тогда, по-твоему, мне нужно? Оставаться с тобой тут и дохнуть от злобы и отвращения?

Нане Папа, — невозмутимо, еще больше обминая поля панамы:

— Да, милая. Но дохнуть не надо. Не стоит! Потерпеть немножко, — вот и все. Я сейчас тебе это докажу, дорогая... Смотри. Кико...

— Я запрещаю тебе звать его так!

— Но, ведь, ты сама его так называешь...

— Вот именно, — поэтому и запрещаю.

— Ах, так! Ну, ладно. Я думал, тебе приятно... Хочешь, чтобы я называл его «барон»? Господин барон... Так вот, я говорю, что барон тебя любит, Канделора, и тратит на тебя...

— Негодяй! Шут гороховый! На меня тратит, а на тебя нет?

— Дай же мне кончить!.. Тратит и на тебя, и на меня барон. И на меня гораздо больше, милая Канделора. Но что же это доказывает? Подумай сама. Доказывает, что он тебя расценивает только постольку, поскольку па тебе отражается мой блеск...

— Блеск! — закричала вне себя Канделора. Да, блеск вот этот, что ли!..

Она задрала юбку и показала на башмак:

— Не блеск, а позор! Позор! Позор!

Нане Папа улыбается и спокойнее, чем прежде, отвечает:

— Нет, извини. Почему же? Уж если позор, так он мой. Я — твой муж. Но в этом все дело и есть, поверь мне, Канделора. Потому что, если бы я не был твоим мужем, — и больше того, — если бы ты от меня ушла и не жила под этим гостеприимным кровом, куда каждый считает за честь прийти, у них отпала бы охота за тобой ухаживать; ты — Лоретта Папа — стала бы для них ничтожеством, да еще и рискованной штукой, на которую Кико... барон не стал бы тратить... Что с тобой? Ты плачешь? Да ну, перестань. Я пошутил.

Нане подошел к Канделоре и протянул руку потрепать ее по подбородку. Но Лоретта схватила его за руку, оскалила зубы, как тигренок, вонзила их в тело и держала долго, долго, яростно вонзая все глубже и глубже.

Слегка наклонившись, чтобы держать руку на высоте ее рта, Нане тоже оскаливает зубы, но это просто немая улыбка боли, от которой он бледнеет.

Взгляд его с каждым мгновением становится все блестящее и острей.

Потом, когда, наконец, — о, блаженство! — зубы Канделоры отрываются от тела, руку начинает нестерпимо жечь, жечь, как огнем.

Но он молчит.

Тянет осторожно, осторожно рукав куртки, но рубашка застряла в живом мясе. Белый рукав посередке в крови, — крепкие зубы Канделоры отпечатались один за одним.

Трудновато вытащить оттуда полотно.

Наконец, все еще улыбаясь, но бледный, как полотно, он высвобождает его из раны. На руку страшно смотреть. Каждый след зуба — ранка, а в середине тело почернело.

— Видишь? — говорит Нане.

— В сердце бы я так тебе вгрызлась! — прорычала Канделора.

— Я знаю, — говорит Нане. — И именно поэтому-то ты должна остаться. Сними шляпу! Ну?.. Принеси, пожалуйста, немножко иоду, карболовой ваты и бинт. Там, в ящике письменного стола. Я знаю, что ты кусаешься, и держу в запасе средства первой помощи.

Канделора берет его руку и смотрит.

И Нане Папа в этот миг не может отвести от нее восхищенных глаз.

Странная красота красок и форм — Канделора, вечно новая, вечно другая, стоит, точно вызов перед глазами артиста. Сейчас, например, в полуденном зное, под этим тяжелым августовским солнцем, в орнаменте резких теней — вот она! Только утром вернулась с морских купаний, дикая, бронзовая, сожженная зноем и солью, — она пугает беспощадным взором посветлевших глаз.

Подбородок заострился, желтые волосы загрубели, как шерсть, — вид сладострастно дремлющей козы.

Беспощадна она с этими безволосыми голыми могучими руками, с этими сильными бедрами, что, кажется, вот-вот, одним движением порвут легкие голубые ткани.

Ах, до чего смешна эта юбчонка! Ужас! Ведь, Канделора совсем голая, — голая вернулась с купаний, голая плавала часами по утрам, голая валялась на пустынном пляже, выставляя на солнце золотую, упругую спину и чувствуя, как свежая пена прибоя щекочет подошвы.

И может ли скрыть сейчас эту. обнаженность прозрачная юбчонка! Надетая из приличия, она только выставляет больше напоказ наготу.

Еще дрожа от злобы, Канделора замечает, что Нане ею любуется, и инстинктивно улыбается от удовольствия. Но улыбка мгновенно переходит в гримасу отчаянья, и Канделора, разражаясь рыданиями, бежит на виллу.

Нане Папа, сам того не замечая, смотрит ей вслед с плутоватой мальчишеской усмешкой, потом оглядывает укушенную руку, — ее нестерпимо жжет на солнце, — потом, —