Новеллы - Джованни Папини

class="p1">Я... вы догадались, кто я... Я — поэт... Это — замечательная раса, с ней стоит познакомиться. И я тебе расскажу историю нашего прародителя, — это такая комическая история, что я никогда не смогу ее забыть. Однажды некий человек подвязал сандалии, накинул плащ, вышел из дому и направился на восток с целью завоевать мир. Грандиозные идеи бурлили у него в мозгу. Его широкое сердце было шире вселенной. Он думал: я завоюю такое огромное царство, что мои вестники поседеют раньше, чем достигнут границ с моими приказаньями. Я завладею такими колоссальными сокровищами, что можно будет засыпать целое озеро золотыми монетами, если мне захочется; однажды я возьму всех белых женщин на их постелях цвета морской волны; поражу там, на горах, самых страшных непобедимых врагов одной огневой стрелой моего взгляда. Сейчас я маленький бедняк, у меня нет ничего, кроме плаща на плечах, но мои мысли всесильны, я хочу стать повелителем всего, что существует и живет.

...Этот человек пришел в один город и, когда объявил, что хочет быть королем и вести войска на войну, чтобы завоевать царство, — все стали хохотать ему в лицо.

Тогда, решив наказать этот город, когда станет королем, он пошел в другой, где произошло то же самое. И так обошел он весь мир, и везде смеялись над ним, и подавали милостыню, как нищему-безумцу.

Наконец, очутился он однажды перед дверью собственного дома. Все осталось по-прежнему: только износились сандалии, продырявился плащ и поседела голова. Он вошел в дверь и подумал: «Никто не хотел последовать за мной! Я не сумел выставить на фронт ни одного полка, не захватил никаких сокровищ. Никогда мне не быть, верно, повелителем мира!

Тогда принялся он размышлять о своей судьбе и ходил печальный несколько дней.

Но как-то утром — в марте, когда на полях зажелтели первые одуванчики, он встал веселый и сказал самому себе: «Наконец, мне стал ясен мой удел. Я был слепцом, когда пошел завоевывать власть над миром. Тот мир, что я считал реальным, подлинным, высшим, — только обманчивый покров над пустотой, мир торгашей и мясников; подлинный мир мне может открыться только во мне самом, в моей идее, в последней моей глубине, и я его самодержавный повелитель».

И седовласый человек зажег фонарь и пошел искать мир подлинный, глубокий, совершенный.

И этот человек — запомните хорошенько! — был праотцем всех поэтов, философов и мечтателей.

Он основал династию тех, кто, не обладая ни одним клочком реального мира, создают ежедневно сотни маленьких вселенных.

И я, и ты, читатель, и все наши товарищи, — мы последние правнуки человека, который не смог стать императором.

Массимо Бонтемпелли

ОСТРОВ ИРЭН

ИСТОРИЧЕСКОЕ ОСВЕЩЕНИЕ

Направляясь к Галлерее на одно из моих деловых свиданий, я увидел, что вход в нее загораживает цепь смеющихся солдат. По ту сторону цепи, умеренно шумя, жестикулировала группа каких-то людей.

Немного покричав, они стали один за другим выходить на площадь Скала, где стоял я, и вмешиваться в толпу.

На площади люди шумели уже сильней, и многие, повышая голос, поднимали глаза к дворцу; выстроенному в расцвете эпохи Возрожденья деятельным генуэзцем Томасом Марино для собственной резиденции. В то время, — и сейчас еще, — в нем помещалась городская миланская дума.

Были и такие, что молча пытались протолкаться внутрь Галлереи, но смеющиеся солдаты, выпуская зараз человек по пяти, не впускали ни души. И было математически ясно, что при таком методе действий Галлерея в неопределенный промежуток времени должна будет опустеть совершенно.

Но занять Галлерею или освободить ее не было той главной тезой, которая делила толпу на два лагеря в февральский предобеденный час первого года после войны. Дело шло о знаменах.

Возникла в то время в Италии некая политическая партия под названием «фашизм». Ядро ее составлял еще не растративший недавний пыл военный элемент, и, натурально, новая организация, сразу же стала во враждебную позу перед революционным коммунизмом.

И вот, именно в то самое утро фашисты сожгли красное знамя, а революционеры — в отплату — трехцветное. Но ни те, ни другие, очевидно, не удовлетворились таким образом установленным равновесием.

ДУХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ

Усиливающийся шум и беспрестанные личные столкновения на площади стали привлекать со стороны С. Феделе отдельные отряды солдат, — и уже не таких смеющихся, как те, что заграждали вход в Галлерею. Прибытие их всякий раз вызывало в толпе неожиданную давку и крики ушибленных.

Несколько женщин и молодых девушек, вытесненных с разных концов вперед, стали пятиться в глубину площади Визуса, как, нимфы, преследуемые сатирами, или как вспугнутая велосипедистом стая кур; но едва наступало затишье, снова проталкивались они вперед с упорством, достойным более постоянного пола.

Вдруг с глухим гудением мотора на площадь ворвалась пожарная машина. Высочайший фонтан взлетел над толпой, сверкая в лучах зимнего солнца, и обрушился с холодным изяществом всей своей массой на центральные группы возбужденной толпы.

Некоторые утверждают, что во время публичных демонстраций пожарная кишка, выбрасывающая струю чистейшей воды, страшнее пулемета. Не знаю, как было бы здесь встречено появление пулемета, но лишь только сверкнула над головами вода, люди мгновенно и самым жалким образом ударились в бегство. Меня подхватило, потащило теченьем, подбросило в воздух, швырнуло о какую-то стену и выкинуло, не знаю куда. Только тогда смог я встать на ноги и осмотреться. Восемь или десять человек, мы очутились в каком-то дворе. Двое из моих товарищей по несчастью, спеша, запирали ворота.

Как только мы оказались отрезанными от остальной вселенной, стали прислушиваться.

Снаружи гул политических волн перекатывался то туда, то сюда, время от времени в него врывался сухой ружейный треск. Выстрелы то затихали, то становились чаще. Один из запиравших подъезд, с гневом прислушиваясь к эффекту мудрых операций, промычал:

— Негодяи!..

Я не понял, к кому относился эпитет, — к той или иной партии демонстрантов, к пожарным ли или ко всему человечеству, бунтующему на улицах и площадях во имя наступления новой эры, — но и не стал углубляться в разрешение вопроса, потому что в этот момент мой ум волновала другая проблема. Моим первым движением, лишь только мое тело высвободилось из человеческой каши и снова стало индивидуальной величиной, — моим первым страстным движеньем было засунуть руки в карманы в поисках пакета папирос. Но пакет подмок и окончательно погиб. Ни единой целой папиросы. Я воскликнул:

— Да! Это неприятно!..

Суровый человек, запиравший ворота, бросил на меня презрительный взгляд. Но другой,