Новеллы - Джованни Папини

Да какую же ты глупость наделала! Но ничего! У тебя немного пожжет в желудке. Ну! Да ну же! Ничего... ничего... Он хочет поднять ее и не может, — бедняжка закостенела в спазмах. И не называет уже ее Нане Папа «бедняжкой», а зовет: — Крошка! Крошка! Глупышка! Разве не глупо это — выпить пузырек иоду!

И старается прикрыть голубой вуалевой юбочкой голое бедро, оскорбляющее наготой, и отворачивает глаза от черного рта.

Юбочка рвется под его дрожащей рукой, открывая еще больше наготу.

Ему некого позвать на помощь. Лоретта только сегодня утром вернулась с купаний, а перед отъездом отпустила прислугу. Некому кликнуть извозчика, чтобы отвезти ее в приемный покой.

Но, слава богу! Вот сирена автомобиля Кико, — барона... Через мгновение показывается и сам Кико, с испуганным лицом, — с этим бритым желтым лицом скопца на молодом теле, — элегантный, как всегда.

— О! Что случилось?

Инстинктивно вооружается моноклем и смотрит на голое бедро.

— Да помоги же мне, черт возьми, поднять ее! — кричит в отчаянии Нане.

Но только что удается поднять тело, — из руки, подвернутой под боком, падает на пол револьвер, и на полу растекается лужа крови.

— А! А! А! — стонет Нане, перенося ее с Кико в спальню.

Не от спазм, а в агонии закостенела Лоретта. И как сумасшедший, уложив труп на постель, кричит Нане:

— Кто с вами был на купаньях, скажи!..

Дрожащий Кико называет несколько имен.

— А... черт! — дико рычит Нане, бросаясь на барона, и сгибает его пополам, как игрушку. Но что же, — значит, все вы, богачи, такие идиоты?!

— Идиоты? Мы? — лепечет трепещущий Кико.

— Да! Да! Да! — рычит Нане Папа. — Такие идиоты, что пробудили в бедняжке, желание быть любимой мной! Понимаешь ты! Мной! Мной! И, бросаясь на труп Лоретты, Нане бьется в отчаянных рыданиях...

Джованни Папини

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ СМОГ СТАТЬ ИМПЕРАТОРОМ

Читатель! Кто-б ты ни был, мне бы хотелось очутиться с тобой с глазу на глаз, погрузить мой взор в глубину твоего и, сжимая свои руки, шепотом спросить:

— Тебе кажется, что ты живешь? действительно, углубленно и цельно живешь? И эта твоя жизнь осуществила жгучие мечты твоей молодости о прекрасном, грандиозном будущем ?

Совсем уже чуть слышным шепотом хотел бы я тебя еще спросить:

— А у тебя была молодость? Ты чувствовал в недрах твоего тела, в каждой капле крови бушующий, рвущийся наружу поток, готовый воспламенить весь мир?

Чувствовал ли ты когда-нибудь после часов возбужденья, после созерцанья роскошного заката, после чтения стихов, что ты Первый Человек, — первый, погнавший мир и жизнь?

И не показалась тебе тогда убогой эта жизнь? Не показался тесным этот мир? И не возжаждал ли тогда ты смерти от любви к жизни? Не испытал алчбы Александра, взирающего па далекий горизонт?

Вот о чем хотел бы я спросить тебя, подлый читатель, усталое ничтожество, склонившееся над этими страницами. Ты прислушиваешься к пульсу чужой жизни, потому что сам инертен и не умеешь жить за собственный счет.

И не кажется тебе актом подлым, подлейшим, гнуснейшим, совершаемое тобой сейчас?

Ты сидишь, — перед тобой эти сброшюрованные листы; они испещрены черными знаками, ты их пробе таешь глазами, и твоя душонка радуется или хнычет, видит ярко или в тумане, — в зависимости от того, как знаки подхлестывают твое сонное воображение. И, читая, ты думаешь, что живешь... Оставив книгу, ты будешь с презрением смотреть на пошляка, который не «в курсе», который не знаком с психологией, который не питает свой ум литературой. И скажешь про себя: «Я — высший тип, утонченный мыслитель, духовный аристократ!.. Вокруг меня вращается мир, созданный для меня, и когда мне не понравится порядок вещей, — дам режиссеру пинка и переделаю все по-своему. Так я повелеваю и развлекаюсь, и в моем доме вы увидите только репродукции великих произведений и прекрасные издания великих писателей.

Высокий воротник и туманные речи — отличительные знаки моего достоинства; я управляю временем и разумом; я — царь вечности!

Ты так говоришь, подлый читатель? Возможно... Я полагаю, я представляю себе, я этого хочу. Потому что говорю только для тебя и хочу видеть тебя здесь рядом, чтобы ты чувствовал на твоем лице горячее дыханье моего презренья.

И я тебя презираю, о, читатель, презираю тебя по одной страшной отвратительной причине, болезненно терзающей меня: презираю потому, что я похож на тебя, потому, что я почти что ты, о, читатель, — может быть, даже ты...

Ну, что же? Видишь, я принимаю твой удел! Принимаю без страха, как ни печален он, — о, впивающий мои слова! Я не боюсь за мои вопросы. Чтобы заставить себя и ответить на них. Я стал писать, или, лучше сказать, я стал кричать с этих страниц.

И спрашиваю себя еще раз, но уже громким голосом: — Ты полагаешь, что живешь? Живешь напряженно, углубленно и полномерно?

Отвечаю: нет, я не думаю, что, живу напряженно, углубленно, полномерно. Я подлец, как вое, ничтожество, кретин.

В моей комнате весь мир разрисован: карточные мужчины, ватные женщины, дымные горы. Я расставил все это добро в строгом порядке, и в иные солнечные дни у меня бывает очень красиво, и я остаюсь здесь один. Здесь вся моя вселенная, вся моя жизнь. Каждый день я молюсь моим пенатам и плюю из окна на макушки прохожих, у которых нет маленькой искусственной вселенной, грациозной, как моя.

Там мое царство, ах, если бы видел ты, что это за прелесть! Однажды, встав в величественную позу Зевса громовержца, я скажу моим марионеткам: берегитесь! Я — ваш бог и хозяин, ваш творец и разрушитель; я могу вас переставлять по капризу и вдребезги расколоть, когда захочу.

Например, тебя, рогатый шут, хвастливо красующийся на площадке лестницы, я могу запереть в ящик, а тебя, бесстыжая танцовщица-жеманница с картонно-розовыми щёками, просто вышвырну за окошко.

Иногда же, напротив, — я вхожу туда, скучающий, напевая арию из Фауста, закрываю окна и, чтобы придать сцене таинственную меланхоличность, засыпаю ее серой сумеречной пылью, глубоко усаживаюсь в кресло, кривлю рот и, устремив к небу взор, проливаю горячие слезы над тщетою познанья, над обманами мира.

Классик я или романтик, — какое дело! Я — вечный маленький ребенок, играющий у себя в комнате и говорящий себе во утешенье: на улице слишком холодно, и там рыщут волки!

***