Новеллы - Джованни Папини

кто знает, почему, — и у него выступают едкие слезы. Он складывает губы трубочкой и хочет посвистать, но тотчас же перестает. Действительно, это жестоко, — в удушающий августовский полдень. стать лицом к лицу с жизнью, полной позора и отвращения, и чувствовать, потея, жалость и давящий душу, как камень, позор.

Под этим мрачным расплавляющим солнцем, в аллее, изрезанной черными тенями, Нане Папа вдруг чувствует (и это его раздражает, мучит, почти опустошает) присутствие множества неподвижных, словно застывших от ужаса неодушевленных предметов: деревья, эти высокие стволы акаций, бассейн с искусственными скалами, зеленое зеркало его стоячей воды, садовые кресла...

— Чего они ждут?

Он может двигаться, может далее отсюда уйти. Но зачем? Что за странность? Все эти неподвижно застывшие предметы смотрят на него, и не только смотрят, но связывают, околдовывают злым таинственным очарованием, исходящим из их окаменелости.

Смешно и думать, что отсюда можно убежать!

...Сад этот тоже говорит о богатстве барона Кико... Нане Папа здесь живет около шести месяцев и только сегодня утром почувствовал непреодолимое желание, смеясь, указать самому себе и Канделоре на их общий позор — во всей его наготе, даже без фигового листка.

Смеясь!.. Да, потому что Канделора хотела снять этот позор теперь, когда они, по ее мнению, могли...

Ну, да! Потому что отмечены, отмечены сейчас картины Нане Папа и его новое самобытное искусство, но не потому, что оно действительно понято, а потому что богатые посетители выставок притянули за уши критику к его полотнам. А критика!...

К черту это слово! Оно живет только в штанах критика. И тот критик, к которому пошла в отчаянии однажды Канделора, чтобы бросить ему в лицо обвинение, чтобы проклясть ту несправедливость, из-за которой Нане Папа умирает с голоду, — этот самый критик потом в торжественной статье призывал внимание кретинов к новому индивидуальному роду искусства, представителем которого является он — Нане Папа; но он же захотел не платы, — упаси Боже! — но грациозной компенсации со стороны Канделоры.

И Канделора сейчас же, опьяненная победой, которая ей казалась, бог знает, какой дорогой, а на самом деле... (но об этом не стоит) — отблагодарила не только этого критика, но всех без исключения самых фанатических поклонников ее мужа до барона Кико включительно, который поселил ее на этой вилле, гордясь, что может оказать приют представителю нового искусства и сыну славы.

И какие почести, подарки, праздники!

Если ей ничего не стоило поступить так, — за что судить бедную Канделору! Ее испугала бедность, — вот в чем дело...

Она отрицает, говорит: не пугала, а бесила, потому что была несправедлива по отношению к нему.

Несправедливость вопияла к мщению. Как? Да вот как: вилла, автомобиль, паровая яхта, драгоценности, наряды, приемы, путешествия..

И очень сердилась на него за то, что остался, как был: ни весел, ни печален, равнодушный ко всему, кроме своих красок, одухотворенный лишь одним желанием творить и уйти так глубоко в свое искусство, чтобы не видать шутовской фантасмагории окружающего.

Может быть, и даже наверно, она-то и есть обратная сторона его славы. Роскошь Лоретты, праздники, приемы. Позор? Но какое ему дело?

Вся его жизнь, все, что есть в нем живого, он отдает, жертвует, расточает, чтобы заставить дышать какой-нибудь листок, претворяя свою кровь в его кровь, чтобы уходящая, еще сырая от ночи тень засияла в изумрудных рассветных лучах, чтобы ожил па полотне холодный голый камень. Это одно ему важно.

Позор его? Жизнь его? Жизнь других? Чуждые преходящие сны... Для него живо одно искусство, рожденное светом и напоенное мукой души. Такова его судьба, и она не может быть иной.

Издалека сейчас он думает о жизни. Так же точно издалека сказал он Лоретте сегодня утром, что ему хотелось бы, конечно, — о, но вовсе не желая ее мучить! — хотелось бы иметь вот так, рядом, добрую подругу жизни, которую не озлобляла бы бедность, — кроткую, покорную подругу, на чьей груди он мог бы отдыхать, которая вдохновляла бы своим страданием, как тогда, его непонятое искусство.

Конечно, Лоретта в ответ наскочила, как бешеная кошка.

Но что она там делает? Не несет иода, ваты и бинта. Побежала, бедняжка, в слезах.

Хочет быть любимой сейчас Лоретта. Любимой им... Да! На зло его равнодушию. И не безумие это? Если бы он ее действительно любил, то давно бы убил.

Его равнодушие — щит, прикрывающий от позора. Освободиться от него, покончить с ним, — но как же теперь, когда оба погружены по уши в грязь! Единственное разрешение проблемы, — ему продолжать писать, а ей пока забавляться с Кико, потом с другими, — не оставляя Кико, — потом с новым, и всем вместе — весело, без обиды. Такова жизнь — пустяки! Все проходит бесследно. Смеяться только над безобразием, заключенным в его роковые формы, пока и они не рассыпятся прахом.

Каждая жизнь, каждый предмет, каждая вещь носят в себе проклятье своей формы, проклятье быть таким, а не иным, пока не превратятся в прах. В этом и заключается идея его искусства: заставить почувствовать роковую безысходность формы. Он узнал по себе, что горбатому суждено донести до могилы свой горб.

И также факты. Когда факт становится фактом, ничто его не в силах изменить.

Канделора, например, несмотря на все желание, уже никогда не вернется к чистоте тех дней, когда была бедна. Хотя чистой она, наверно, никогда и не была, даже ребенком, потому что тогда не поступила бы так!

Но откуда же эта внезапная тоска по чистоте? Это желание жить с ним, влюбленной, преданной, скромной? С ним? После всего! Да, и точно сейчас именно он может отнестись к чему-нибудь в жизни серьезно? К любви в особенности... к любви, запоганенной шутовским образом Кико и того критика, и стольких других, которые готовы, обнявшись с ним и с ней, повести хоровод.

Бедная Лоретта!

Но, ой! На солнце кровь запеклась, запястье и рука опухли, вены вздулись, как веревки.

Нане Папа бросает свои размышления и бежит на виллу. Зовет два раза около лестницы, потом в вестибюле:

— Канделора! Канделора!

Молчание. Он входит в комнату, около мастерской, где стоит письменный стол и отскакивает, как мяч: Канделора на полу — вытянулась, окостенела с искаженным лицом, юбка завернулась, один бок обнажен.

Он подбегает, поднимает голову. Господи, да что же с ней!? Рот, подбородок, шея, грудь — все залито иодом. Она выпила весь пузырек!

— Ничего, ничего! — кричит он — Канделора моя!