Новеллы - Джованни Папини

полный ящик. Это мне напомнило сцену в чужом дворе во время политических демонстраций на площади Скала, и в тот же миг я вспомнил и то, что не знаю ни улицы, ни квартала, где нахожусь, а также и для какой цели судьба меня поставила перед лицом синьоры Ирэн, и почувствовал себя вне времени и пространства.

Синьора улыбалась. Улыбалась, как улыбаются все маленькие, полные женщины, не глазами, а только губами, щеками и всей грудью. Потом сказала:

— Еще шесть месяцев тому назад я была в провинции. Шесть месяцев теперь живу в Милане с мужем, с первым моим мужем...

Эти слова автоматически вызвали на моем лице то выражение сочувствия, которое привычно появляется, когда вдова говорит о своем покойном муже. Но тотчас же вспомнил, что покойный муж только что пожимал мне руку в гостиной и вышел, напевая арию из «Нины» Панзиелло. Тогда я поспешил улыбнуться и насторожился.

Зеркало, висящее в орлином клюве, отражало меняющееся выражение моего лица.

Синьора продолжала:

— Конечно, мы привезли сюда и нашего двухлетнего ребенка. В Милане еле-еле нашли комнату — одну единственную, маленькую, скверную, и жили в ней втроем в тесноте, отвратительно, — и совершенно напрасно искали хоть крохотную квартирку. У моего мужа был друг, Джулио, — холостяк, живущий один в большой квартире — вот в этой. Тогда, как это было справедливо, я развелась с Пьетро и вышла замуж за Джулио.

— Развелись!..

— Частный развод, конечно. Если в Италии пройдет утвердительно проект легального развода и если в это время не разрешится квартирный кризис, — разведемся и легально. Дружески... Здесь много комнат: мы открыли маленький пансион. И знаете, кто был первый жилец? Пьетро!

— Покойный?

— Что вы этим хотите сказать?

— Ничего! То, что вы рассказали, синьора, в выстой степени современно и патетично.

— Все это нас навело на одну идею, — на великолепную идею. И я думаю, что ей я обязала вашим присутствием здесь.

— Моим присутствием?..

Пока я ждал объяснения, вошла горничная звать к столу. Синьора встала, и я последовал за ней в столовую. Из нескольких дверей уже выходили и жильцы синьоры Ирэн — три господина и одна дама.

ПЛАТОНИЧЕСКОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ

Мы все уселись за длинным столом: по одну сторону — синьора Ирэн, справа от нее — священник, слева — синьор Пьетро, еще напевающий свою арию, напротив синьоры — я, справа от меня — синьорина или синьора, — я бы сказал недурненькая, — а слева от меня — серьезный господин в смокинге с ассирийской бородой. На одном конце — настоящий муж Ирэн, на другом — мой спутник. Я слышал, его называли Джионато.

Вначале ели молча. Я старался ухаживать за моей веселой, шустрой соседкой.

Первые слова, услышанные мною отчетливо среди щелканья челюстей, произнес самый молчаливый и самый значительный здесь персонаж, — Джулио, — второй муж синьоры Ирэн. Это было замечание чисто гастрономического характера по поводу курицы, которую мы ели. До сих пор ничего странного! Но после кулинарного замечания я ждал экономического. Вернувшись с фронта месяц назад, я не прожил дня без подобных разговоров — дома, в гостях, в ресторане, какое бы блюдо ни подавалось, — мясное или растительное, сырое или вареное, простое или ухищренное, — я только и слышал разговоры о дороговизне продуктов. С того дня до этого, когда я пишу, прошло еще пятнадцать месяцев, т.-е. почти 500 дней, т.-е. почта тысяча обедов и ужинов. В течение дня я выслушивал еще рассуждения о дороговизне предметов необходимых и предметов роскоши и, наконец, приготовился выслушивать их в течение всей жизни, до глубокой старости (а хироманты предсказывают мнедлиннейшую жизнь!) сравнения новых цен с ценами 1914 года.

В то время, так как моя мука длилась всего тридцать дней, я к ней еще не привык и с некоторым приятным удивлением прислушивался к словам синьора Джулио. Но больше удивление было впереди... Дверь, через которую вошла горничная, скрипнула. Синьор Пьетро, — человек практический, — заметил, что следовало бы смазать маслом петли. Синьора Ирэн, женщина романтическая, как все полные женщины, нежно сказала: . .

— Точно жалуется на что-то!.. Бедняжка!..

Тогда тот, что предложил мне папиросу во дворе после потопа, тот, что привел меня в это таинственное убежище, тот, кого звали Джионато, как сына Саула, — сказал:

— Ваше замечание, донна Ирэн, меня возвращает к одной из тех проблем, что мучат мой ум в последнее время. Вот к какой: если бы дверь была предметом одушевленным, одаренным фантазией и волей, — предпочла бы она быть открытой или закрытой?

Я посмотрел на него в экстазе. Но никто из присутствующих как будто не удивился духовным мукам Джионато.

— Я, — продолжал он, — разрешаю ее пока только приблизительно: сначала необходимо установить, для чего предназначена дверь по своему существу — для разделения или для соединения? Следуйте за мной! Дверь, когда отверстие для нее прорезано в стене, служит для соединения одной комнаты с другой. Но, затворяясь, она служит образной цели, т.-е. прекращает это соединение, восстанавливая целость стены. Итак, когда она закрыта, — соединение бесполезно, когда открыта, — сама она бесполезна.

Он отхлебнул глоток рубинового кнанти.

Синьор Пьетро напевал каватину из «Дона Пасквале», но его голос снова заглушили слова Джионато:

— Представляя себе дверь предметом одушевленным, мы можем легко вообразить, какие мучения она испытывает от того вечного противоречия, в котором обречена существовать!

Последовало молчание. Очевидно, диалектика Джионато — эксперта в философских вопросах, — не нашла оппонентов.

... В качестве человека практического (не забудьте, что в то время я погряз по уши в делах) я попробовал абстрактную логику Джионато приложить к политике и сказал:

— Ваше неоспоримое заключение, синьор Джионато, может найти курьезное соответствие в существующем социальном строе...

При этих моих словах обедающие странно насторожились и застыли в своих позах: кто с поднятым стаканом в руке, кто, воткнув вилку в кусок, кто с салфеткой у губ. Окаменелые, они не спускали с меня глаз.

На губах Ирэн блуждала материнская улыбка.

— ... И так как мы переживаем трудную, переходную эпоху...

В этом пункте со всех концов стола послышался искусственный кашель. Я неосторожно продолжал:

— ... Мрачная неизвестность, в которую нас швырнула война, — будь то по необходимости, будь то в силу заблуждения...

Гул голосов меня прервал, — но гул веселый:

— Платите!

И еще:

— Платите! Вы должны платить!

— Я,