Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Аманжол стал погонять свою бойкую лошадь.

— С этим джигитом была его сестра или жена? Жена, говорите. А она случайно не беременная? Почему я спрашиваю? Да потому, что он надоел мне своими просьбами ехать потише. Будто никогда не ездил на телеге. Вот я и подумал, что он боится, как бы не случился выкидыш…

— Вы догадались! — сказал Мусапыр. — Этот Балкаш больше всего на свете хочет ребенка. И боится всего, что может причинить вред жене.

— А кому из вас родственница эта сестренка? — Аманжол указал на меня.

— Нам обоим.

— Почему же тогда Батес не осталась с ними. Ей было бы удобнее устроиться под одной крышей с близкой женщиной.

— Это правда. Но у них тесно. — Мусапыр как будто смутился. — Батес для меня очень близкая родственница. Поэтому она и едет со мной…

— А-а! — протянул Аманжол и замолчал, видно не желая продолжать эту беседу.

Мы долго блуждали в кривых и тесных переулках. Уже было светло, громко перекликались петухи и неистово лаяли собаки. Как много псов в этом городе! Они бегали стаями, выскакивали из подворотен…

Беседа у нас не клеилась. В молчании мы выехали из города. Кончились улицы, сады… Вокруг была степь, усеянная мелкими, издали напоминавшими чайники, бугорками. Из этих бугорков выходили люди. Я спросила, что это такое.

— Кепе, — объяснил Мусапыр, — жилище городской бедноты. В холме или в овраге выкапывают пещеру, ставят на выходе что-то вроде шанрака — обруча юрты, чтобы проникал свет, и жилище готово.

— И много в Кзыл-Орде таких кепе?

— В самом городе нет, только на окраинах. Говорят, каждый четвертый кзылординец живет в кепе. А некоторые и просто в юртах, только юрты в этом краю чаще всего черные. Почему? Здесь много оседлых казахов, занимающихся земледелием. Они бедняки, и у них не бывает не то что белой юрты, а даже серой. Они живут в дырявых черных юртах. А у самых бедных нет и такой юрты. Большинство кетменщиков ютятся в землянках — кепе. На той стороне Дарьи есть даже аул, который называется «Кырык-кепе»- сорок кепе. Видно, их столько было вначале, а теперь больше ста… Трудно приходится сырдарьинским казахам. Они вручную орошают посевы. Тяжелая работа. Тургайским скотоводам куда легче жить…

С грустью глядела я на кепе. Однако между этими землянками встречались и небольшие плоскокрышие дома. Около одного из них мы остановились.

— Вот здесь моя квартира!

После долгой дороги по сыпучим пескам лошадь Аманжола устала, покрылась белой пеной. Мы заехали в открытый двор — ворот здесь не было. Из дома навстречу нам вышел мужчина средних лет. Мне бросились в глаза длинные черные усы, подкрученные кверху, и богатая лисья шапка.

— А, ты уже вернулся, Мусапыр! — пожал он ему руку.

— Ну как, здоровы ли твой скот и твоя семья, Кузеке? — почтительно спросил мой спутник.

— Алла, да это Мусапыр приехал! — к нам вслед за хозяином подошла рябая толстая женщина в белом платке. Едва я успела подумать, что они, вероятно, муж и жена, как почувствовала их пристальные недоумевающие взгляды. Мусапыр предупредил их любопытство и коротко сказал, что я приехала сюда учиться из Тургайской степи.

Хозяева улыбнулись, видимо, решив, что я невеста Мусапыра. С Аманжолом они не поздоровались, должно быть, приняв его за возчика.

— А мы, Есектас, и не знали, что будут гости, — обратился хозяин к жене. — Уж на базар схожу я сам. Ты же перемести детей из гостиной в переднюю комнату и устраивай Мусапыра. Да побыстрее! Сегодня воскресенье. Базар уже начинается. Я возьму эту телегу и доеду на ней…

— Нет, ты на ней не доедешь, — ответил Аманжол.

— Это почему же?

— Потому что мой дом совсем в другой стороне.

— Пусть в другой стороне, но я же тебе уплачу…

— У тебя не хватит денег!

Кузен, позднее я узнала, что его зовут именно так, оскорбился и начал дерзить Аманжолу:

— Да за кого ты меня принимаешь, как ты смеешь мне так говорить?

— Не кипятись! — нахмурился Аманжол. — Скажи лучше, за кого ты меня принимаешь? Может быть, ты слышал о человеке по фамилии Амандыков…

Кузен растерялся и промямлил что-то неясное. Он не ответил и на вопрос жены, а только сделал ей знак губами, чтобы она придержала свой язык.

— Ну, продолжай, продолжай петушиться! — насмешливо посмотрел Аманжол на Кузена, который по всем признакам отнюдь не был рад этой встрече и даже заикался от волнения:

— Я не по-одума-ал! Вы извините!..

Хозяева пригласили нас в дом. Мы стали прощаться с Аманжолом.

— Вот не знал, что встречу здесь этого проходимца Кузена. А как ты, Мусапыр, связался с ним?

— А вы что, хорошо его знаете? — ответил Мусапыр вопросом на вопрос.

— Он ведь известный жулик и спекулянт. Чем он только не торговал, кроме разве жены и детей. Впрочем, он отъявленный картежник, однажды проиграл в карты и ее, отыграв обратно лишь через несколько месяцев. Это, наверное, та самая женщина, которую он называл Есектас. Есектас — каменный ишак! Не очень веселое имя. Досталось бедняжке, да и Кузен — хорек, не слишком приятно звучит. Ведь маленький кузен — один из самых вредных зверей. Он и кур душит, он не боится разрывать могилы погребенных.

— Откуда вы знаете его?

— Я начальник городского финансового отдела…

— Ага, понятно, — в словах Мусапыра чувствовалась сдержанность.

— Что же вам понятно? — спросил Аманжол.

— Вот вы сейчас сказали, что Кузен спекулянт. Действительно, финотдел не дает ему вздохнуть, душит налогами. Но мне кажется, он не совсем такой, каким вы его себе представляете. Правда, я не живу в этом доме. Моя квартира в городе у старшего брата Кузена — Карсака. Они наши дальние родственники по четвертому поколению. А о Кузене вы неправильно говорите. Сам он болеет, у него астма, работать кетменем или лопатой он не может. Нигде он не учился. И торговля, которой он занимается, разве это спекуляция? Скота у них нет. Покупают и продают всякое старье. Выручают копейки, этим и живут.

— Ты Кузена совсем не знаешь. А может, знаешь и нарочно говоришь так. Ну, а нам-то он хорошо известен, — резко ответил Аманжол.

Весь этот разговор Мусапыру был явно не по душе. Он всячески старался его прекратить, хотя сохранял сдержанность, пытаясь казаться равнодушным. Воспользовавшись случайным предлогом, он собрал свои вещи и зашел в дом посмотреть, все ли там готово.

Когда мы остались одни, Аманжол торопливо и взволнованно сказал мне:

— Я тебе, милая, задам один вопрос. Только ты его не принимай близко к сердцу.

— Я готова вам все сказать,