Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

беду. Серая кзылординская пыль подымалась клубами после проезда каждой встречной телеги. Удушливая густая пыль! Чем ближе к базару, тем больше телег попадалось нам навстречу. Поднятая их колесами пыль нависла плотным туманом. Она набивалась в рот и нос — густая, едкая, горячая. Она щекотала горло и вызывала кашель. Я старалась не открывать рта, но от этого было не легче. Временами, когда рассеивалась пыль, я замечала насмешливые взгляды, а потом слышала и возгласы:

— Посмотрите, палит солнце, а девушка закуталась, как в мороз!

— Да в своем ли она уме?..

Меня эти насмешки не огорчали. Постепенно свыкаясь с жарой и пылью, я всматривалась в городскую сутолоку и подивилась множеству ишаков на улицах Кзыл-Орды. Чем только они не были навьючены — дровами, сеном, мешками. Многие кзылор-динцы ехали верхом на ишаках. Седоки в сравнении с маленькими животными казались грузными, неуклюжими, большими. Особенно забавно было видеть, когда на одном ишаке сидело несколько человек. Да, ишаки крепкие, выносливые! И хотя сами они безобразны, у них хорошенькие жеребята — кодык, как случайно узнала я, наблюдая одну уличную картинку, когда прохожий кричал другому:

— Вот твой потерявшийся кодык.

В центре города пыли было совсем мало. Прямо на улице в больших казанах здесь продавали ту самую сладкую нишаллу, которой угощала меня Есектас. Продавцы громко зазывали прохожих полакомиться нишаллой и разливали ее ковшами в посуду покупателей. Здесь, уже поблизости от базара, торговали разными вещами и платьями. Мусапыр остановился:

— Слушай, ведь одежду у тебя украли. Давай купим платье и белье.

— Зачем?

Наверное, Мусапыр подумал, что в душе я вовсе не против покупки и, присмотрев узкое платье, сразу начал торговаться с продавцом.

— Нет, я такое платье носить не буду!

— Ну, ладно! Тогда купим материю и кто-нибудь тебе сошьет по твоему вкусу.

…Наконец мы достигли какого-то сада и под тенью его деревьев прошли к площади. Мусапыр привел меня к большому кирпичному дому с красной крышей. Поразило меня в этом доме множество окон.

— Вот мы и пришли к институту! — сказал Мусапыр.

Сколько юношей и девушек сновало в его коридорах! Одеты они были и по-городскому и в аульные наряды.

— Такие же, как ты, приехали учиться! — шепнул мне Мусапыр.

Мы остановились у дверей, куда то и дело заходили и учащиеся и преподаватели.

— Подожди меня здесь, — сказал Мусапыр и скрылся за дверью.

Ждать мне пришлось довольно долго. Наконец, Мусапыр позвал меня в комнату, где должна была решиться моя судьба. Кроме нас там были двое: плосколицый толстогубый человек с гладко выбритой головой сидел за столом и еще какой-то важный мужчина пристроился в сторонке.

— Значит, это та самая девушка? — сразу спросил толстогубый.

Мусапыр ответил утвердительно и вполголоса сказал мне, что это Молдагали Жолдыбаев, директор института.

Молдагали, топорща густые брови, внимательно осмотрел меня своими выпуклыми большими глазами. И вдруг все его лицо мне показалось смеющимся.

— Симпатичная, красивая девушка! — заговорил он. — Таких девушек хитрые аульные активисты часто перехватывают по пути и не пускают учиться в город! Как же они не разглядели ее?

— Я расскажу вам позднее, Молдеке. Все расскажу, подробно! — серьезно ответил Мусапыр.

— Зачем рассказывать? Я не изучаю биографий, чтобы писать драму или роман. Я просто хочу сказать, что хорошо бы посылать из аулов не только тех, кто там не нужен, но и стройных, приятных девушек. В сущности, в каждом народе есть и красивые и некрасивые. Посмотрите на русских девушек в институтах. Вы встретите среди них и привлекательных и непривлекательных. А вот наши казашки, приехавшие учиться, почти все невзрачны. Но отправляйтесь из Кзыл-Орды в любом направлении, и в каждом ауле вы обнаружите красавиц. Наверное, я был прав, когда сказал об аульных хитрецах: не отпускают они своих невест в город…

— Молдеке, эта девушка почти ребенок, — прервал Жолдыбаева второй мужчина. — Ты ее утомил своей философией. Она впервые приехала в город, стоит перед тобой ни жива ни мертва, а ты смущаешь девушку, в глаза оценивая ее красоту…

— Что же ей смущаться, — Жолдыбаев весело взглянул на меня. — Знаете пословицу:

Хорошему — хорошее воздай.

И ты, хороший, от похвал сияй.

Плохому прямо говори, что плох…

Пускай в ответ услышишь тяжкий вздох.

— А ты, милая, садись. — И он показал мне на стул.

Но я лишь склонила голову в знак благодарности.

— Если ты такая вежливая, пожелаю тебе долголетия и счастья, милая. Раз уж ты приехала из далекого Тургая, мы, конечно, тебя примем. Кого же нам тогда принимать? Поступишь на первый подготовительный курс. Даже туда нужно шестилетнее образование. А ведь у тебя только четыре года. Не правда ли?

Я подтвердила, что это так.

— Ну, ничего. Будешь стараться, закончишь первый подготовительный… А о твоем отце мне рассказывал Мусапыр. Знал я его, почтенным он был человеком. Может быть, испортился теперь… Условие я тебе ставлю такое: ты будешь дочерью института, пока его не окончишь. Все заботы о тебе мы берем на себя. Понимаешь? Ты же будешь думать только об учебе.

— О чем же еще ей думать? — засмеялся тот, немолодой джигит, который все время молчал.

— Эх ты! — прикрикнул Молдагали. — Никогда не стыдно говорить правду. Она же почти взрослая девушка. Разве у нее в городе не найдутся поклонники. Они толпами бродят здесь. Откуда мы знаем, что один из них не закружит ей голову? Я правду говорю, милая… — Молдагали пристально посмотрел мне в лицо и продолжал: — Договоримся, пока не закончишь институт, и не думай о джигитах. Ты меня поняла?.. Ну, тогда пиши, — обратился Жолдыбаев к тому джигиту, — пиши, что она принята…

— А как же с экзаменами?

— Мы не будем экзаменовать девушку, приехавшую из далекого Тургая. Пиши, я тебе сказал, что принята. Не сможет заниматься, пусть винит сама себя. Ну, иди, дочка. Завтра получишь нужные бумаги.

Я поблагодарила Молдагали и уже направилась к дверям.

— А жить у тебя есть где? — бросил он мне вслед. — Нет, говоришь. Тогда завтра устроим в общежитие.

— Какой хороший, этот Молдеке, — сказала я Мусапыру.

— Ты права. Очень хороший. Только любит пошутить. Надеюсь, тебя не обидели его слова?

— Я не знаю, на что мне обижаться? Ведь он давал умные советы и душой болел за меня!

Мусапыр предложил пойти куда-нибудь отдохнуть.

— В дом Кузена ты уже, конечно, не пойдешь…

— Хоть голову мне отрежь, не пойду.

— А хочешь в дом его старшего брата? Ты удивляешься? Я же тебе говорил утром, что у него есть брат Корсак и живет