Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Я помню это. Но едва ли старший брат будет лучше младшего.

— Не говори так, Батес:

И пестрый конь и вороной

Рождаются от матери одной.

Ты ведь ничем не похожа на свою старшую сестру Какен. Вот так же и Корсак с Кузеном. Корсак — приятный человек. И жена его Бодене — славная женщина. Они гостеприимны, все готовы отдать. У них широкий дастархан и щедрые открытые ладони. Не веришь? Пойдем посмотрим, Батес.

Мне не хотелось идти и к Корсаку, но усталость одолевала меня.

— Ладно, пусть будет по-твоему, но ведь ты говорил, что он ремонтирует свою квартиру.

— Пойдем, там видно будет.

Я еще никогда не видела таких домов — низких, с плоскими крышами и глухими стенами, без окон, выходящих на улицу. Серые глиняные стены, запертые ворота чем-то напоминали крепость. А если смотреть изнутри, со стороны дворов, то частые маленькие оконца придают этим домам сходство с осиными гнездами. Во дворах — такие же глинобитные серые сараи, отличающиеся от домов только отсутствием окон. Дома, сараи, глиняные заборы — дувалы так тесно жались друг к другу, что мне, выросшей в открытой степи, и представить трудно было, как же здесь можно жить… Вот сюда и втиснул Корсак свой домик и дворик. Хозяева уже вселились в отремонтированную квартиру.

Каким же толстым и неряшливым был брат Кузена Корсак! Не каждый человек мог бы его обхватить руками. С лысой головой, похожей на картофелину, с двойным подбородком, свисающим на грудь, грязноватый и потный, он и одет-то был в серую от пыли засаленную одежду. Представьте себе штанины полотняных брюк размером в добрый мешок, пудов на пять пшеницы каждый, широкую рубаху пестрого ситца, цветную узбекскую тюбетейку и стоптанные, напоминающие верблюжьи копыта, чувяки.

Ну, а его жена Бодене действительно оправдывала свое имя — Перепелка. Пухленькая, юркая, маленькая, она была и впрямь похожа на черную жирную перепелку Неряшливость мужа передалась и ей. Она была босой, и это очень удивило меня, потому что у нас, в тургайских аулах, не только в байских, но и в самых бедных семьях и женщины и девушки никогда не ходят босиком. И все же Бодене была очень приятной, даже красивой — и смуглой своей кожей, и черненькими блестящими глазками под дугами густых и тонких бровей. Особенно украшали лицо зубы — жемчужные, блестящие, ровные.

Мусапыр говорил правду. Корсак с Бодене были гостеприимными людьми. Сам Корсак, оказывается, бывал у нас в доме, хорошо знал отца и мать, встречавших его с полным уважением. Они и меня сразу назвали своей родственницей, и я услышала от них теплые ласковые слова.

— Забудь ты про это общежитие! — сказал мне Корсак. — Живи у нас. К осени отстроится наш новый дом, а пока и здесь как-нибудь разместимся: и дом есть, и сарай. Нас ведь только двое. Ты думаешь, у нас не было детей? Были. Да ни один из них не остался живым. Словом, как в пословице:

Джигит работал в меру сил,

Джигит добро нажил.

Жена рожала сыновей,

Да ни один не жил.

Я слушала и удивлялась, глядя на Бодене: ведь она была такой молодой.

А Корсак продолжал:

— Будешь приветливой, хорошей, заживешь у нас как родная дочь.

Я не спешила с ответом. Я подумала, что сначала надо присмотреться к этой семье, навестить общежитие, а уже потом решать.

В доме Корсака меня удручали беспорядок и грязь. Молодые супруги, как видно, совсем не заботились о чистоте и уюте.

После чая Бодене мне предложила отдохнуть:

— Хочешь, милая, дома, хочешь в сарае.

Я выбрала сарай. Хотя там и была кромешная тьма, но зато легче дышалось.

Не раздеваясь, я легла на постель и сразу уснула мертвым сном.

Меня разбудила Бодене:

— Крепко же ты спала, девочка. Целый день спала. Сейчас уже время последнего намаза. Впереди у тебя целая ночь. Пища готова. Давно вернулся с базара и Мусапыр.

— А разве он не отдыхал?

— Нет, его не было дома. Он покупал тебе материал на платье и еще какую-то одежду.

Я ничего не ответила Бодене, но подумала про себя: и зачем только он это делает? Ведь я его просила ничего не покупать мне.

Я вышла из сарая. Солнце уже закатывалось, и в тенистом дворе не было прежней жары. Я вздрогнула, заметив, что во дворе умывался почти голый мужчина. На нем были только короткие синие штаны. И вдруг я догадалась: это Мусапыр. Худой, согнувшийся, он был непривлекателен в этом виде.

Я освежилась, привела себя в порядок и стала помогать Бодене. Мы вместе убрали сарай, расстелили дастархан и приготовили посуду.

— А угощать вас я буду пловом. Специально для тебя парила…

Плов, плов… Я слышала об этом южном кушанье, но никогда не видела его. Когда кто-нибудь из наших аульчан долго гостил в чужом доме, про него обычно говорили: «Что это он так задерживается, или там готовили пылау…» Я представляла себе, что это очень вкусно… Но это был обыкновенный сухой рис с мелкими кусочками куриного мяса, урюком и изюмом. В наших краях никогда не сеяли рис. Мы узнали его вкус в голодные годы, когда в наши аулы пришла продовольственная помощь. Обычно из риса варили кашу. Но стоило немного поправиться степному хозяйству, как тургайские казахи перестали покупать рис — им все равно не насытишься, и к тому же он отдает водой. Но зерна в плове, приготовленном Бодене, были рассыпчатыми и плотными. Как мне объяснила сама хозяйка, хороший плов и должен быть таким.

Узнала я в этот вечер и как пекут тандыр-нан. В круглой печи, напоминающей небольшой шатер, поддерживается огонь до тех пор, пока кирпичи не раскаляются. Потом выгребаются головешки и зола, и на горячие кирпичи наклеиваются круги раскатанного теста. Лепешки выпекаются мгновенно. Тандыр-нан из белой, хорошо просеянной муки был удивительно вкусным. Ни в какое сравнение с ним не шли старые черствые лепешки в доме Кузена.

После сытного плова и крепкого чаю Мусапыр предложил мне прогуляться:

— Вечер прохладный, Батес. Давай пройдем в сад.

Но я и не представляла себе, что такое сад и что мы там будем делать.

— Ничего и не будем делать. Просто погуляем и подымем настроение, — рассмеялся Мусапыр.

— Нет, не пойду, устала я сегодня…

— Тогда я один пройдусь, а ты отдыхай… Дорога для тебя была непривычной, долгой… Но ведь ты хорошо выспалась днем