Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

которыми я заплела косы, исчезли. Чудесные ленты с монетами на концах. Косы мои совсем расплелись, рассыпались… Где же ленты, где же черный шелковый шнурок, подаренный мне Калисой. Не было еще случая, чтобы развязывались ленты на моих косах. И в Кустанае, перед тем как мы садились в поезд, я тщательно заплетала косы. Да и здесь, в этом доме, все было на месте. Куда же могли деться мои ленты? Какой джинн или шайтан мог их украсть? Кто подкараулил меня в ту минуту, когда я заснула. Ведь сон мой был коротким, неглубоким. Не мог же взять ленты Мусапыр. Зачем они ему? Да и он захрапел сразу, как только лег. Или эта девочка Кодык? Она посматривала на меня, и даже когда укрывалась с головой, беспокойно переворачивалась с боку на бок. Но ведь она совсем маленькая. Ей и в голову не должна прийти мысль о воровстве. Ну кто же все-таки взял? Ведь в комнате, кроме нас троих, никого не было.

Я была огорчена этой неожиданной потерей.

Для девушки-казашки родные всегда приберегали серебро. По нашим аульным понятиям, оно бывает чистым и нечистым. На монетах чистого серебра — гривенниках, полтинниках, рублях ребра кружков покрыты зигзагообразными черточками. Кроме того, на одной стороне обычно изображена царица-женщина. Эти монеты звенят очень мелодично. А монеты нечистого серебра с изображением царя-мужчины звякают, как медь. Ребра их шероховаты. В аулах чистое серебро считалось драгоценным, а нечистое — низкосортным.

Потом я узнала, что наши казахи в той своей оценке были по-своему правы. При российских царицах — Анне, Елизавете и Екатерине в монетах действительно было больше серебра, чем позднее, во время царствования Александра и Николая. Вот казахи, особенно те, что побогаче, и охотились за екатерининскими рублями, заказывали из них для своих дочерей браслеты, кольца, монисто.

Байбише Каракыз подвесила к моим лентам по чистой рублевой монете. И, конечно, не екатерининское серебро было дорого для меня, а память близкого человека… Сначала пропали бусы вместе с саквояжем… И эти две монетки смотрели на меня, как глаза байбише, как материнские глаза, а лента, соединявшая их, была светлой, как взгляд доброй женгей Калисы. Не было теперь рядом этих глаз, этого взгляда.

Вот почему я так была огорчена, вот почему так пылало мое лицо.

Говорят, при потере дорогой вещи можно залезть даже за пазуху матери. А меня не оставляла мысль, что ленты с монетами украла девочка. Я подошла к ней и сорвала одеяло. Какая она была худая, все ребра можно пересчитать сквозь тонкую кожу. Черные угольные волосы, взлохмаченные, как у ягненка, давно не знали гребешка. Девочка проснулась. Она моргала маленькими черными глазками, словно собиралась заплакать.

— Кодык, ты взяла мои ленты?

Ее черные глазки стали еще уже, злее. Она покачала лохматой головой.

— Отдай, если ты взяла!

Она опять покачала головой.

Мусапыр проснулся, поднял голову и, протирая красные воспаленные глаза, спросил:

— Что случилось, Батес?

— И в поезде воры и здесь воры! Как наконец от них освободиться?!

И я расплакалась.

— Что случилось, скажи толком!..

Я рассказала ему о пропаже, но он только удивлялся и не строил никаких догадок.

— Мусапыр, я должна уйти из этого дома, я боюсь одного его вида. Я сейчас же уйду!

— Постой, куда ты пойдешь?

— У меня есть язык, глаза и ноги. Буду спрашивать и найду все, что мне нужно.

— Не торопись, пожалуйста. Что ты будешь искать?

— Как что? Учебное заведение.

Мусапыр насильно задержал меня, завесил окно, в котором жгуче светило солнце, своим пальто и моим чапаном, усадил меня рядом и начал успокаивать:

— Запомни, Батес, Кзыл-Орда не Тургай! Ты не найдешь здесь нужный тебе дом, как в своем ауле. В городе не принято спрашивать: где, мол, дом такого-то человека. В городе надо знать улицу, номер дома, иначе будешь блуждать зря. Не надо так делать, Батес! Я же тебе обещал в пути помочь устроиться на любую учебу, которая по твоим силам. Я сдержу свое слово. А сейчас еще слишком рано… Только семь часов… Все учреждения закрыты. Подождем хозяев. И тогда можно будет идти. А о твоей ленте я даже не знаю, что сказать. Если она у тебя была, ума не приложу, куда она могла деться. Может быть, когда ты задремала, сюда вошел чужой человек и стащил ее. Но трудно поверить. Ты на всякий случай скажи хозяевам — вдруг они найдут.

И я, уже совсем потерявшая надежду отыскать свою ленту, после слов Мусапыра оживилась, загорелась и не стала грозиться, что сейчас же уйду.

— Ты все-таки легла бы, отдохнула. Сейчас в доме стало прохладнее, можно заснуть.

— Нет, спать здесь я не хочу, — ответила я Мусапыру.

Мы оба помолчали немного, а потом он стал мне рассказывать о Кузене:

— Когда я около года назад заходил к ним, такой убогости здесь не было. Ведь хозяин в свое время был богатым джигитом. Случалось ему служить и приказчиком у бая. Теперь дела у него пошли плохо. При Советской власти трудиться надо. А трудиться он не может — здоровье плохое, да и не умеет. Расшаталось его хозяйство, и довольства нет в доме, хотя кое-что запрятано… Но, как говорится:

Собака, облизав бревно,

Не будет сытой все равно…

Какая там у них выручка от продажи старья на базаре…

Мусапыр вздохнул и принялся описывать дни благоденствия Кузена и его семьи. А когда он почувствовал, что эти рассказы меня никак не интересуют, принялся расхваливать Есектас.

— Ты не смотри на нее, что она такая черная с виду, — говорил он, — она добрая в душе.

Зачем он ее только расхваливал? Неужели я должна остаться здесь жить? И я раздраженно оборвала Мусапыра:

— Ну какое мне дело до того, как они жили раньше. Ведь это тот самый дом, в котором и на привязи собака не будет жить.

Мусапыр не стал больше говорить о Кузене и его жене и принялся на все лады хвалить институт, куда он решил устроить меня на подготовительный курс.

— Директор Молдагали Жолдыбаев хорошо знакомый мне человек. Поможет аллах, и я устрою тебя к нему в институт…

За дверью послышался шорох, шум. Мы прислушались, а девочка, тихо лежавшая под одеялом, внезапно заголосила:

— Апа, мама!

На ее крик отозвалась возвратившаяся с базара Есектас.

Кодык продолжала реветь.

— Что с тобою, мой светик? — пыталась ее успокоить мать.

— Она била меня! — и девочка с плачем кинулась на шею матери.

— Кто? — удивилась Есектас.

— Да