Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Нет, сама я, пожалуй, не сумею. По соседству есть женщина-мастерица. Она быстро сошьет.

— Ну, это еще лучше. А теперь посмотрите! — и он разложил перед нами два отреза тонкого шелка — один ярко-красного оттенка, другой — черно-пестрый.

— Что ты так тратишься, Мусапыр! — сказала я. — Зачем?

— В долг! — отвечал он с едва заветной улыбкой. — Пока ты не кончишь учиться, не устроишься работать и не будешь получать много денег. Да, Батес, совсем забыл. Твоя меховая шапка тяжеловата для Кзыл-Орды. Вот взгляни, что я тебе купил! — Мусапыр показал вышитую узбекскую тюбетейку. — Сапоги тоже мало подходят здесь, а ботинки, решил я, ты не захочешь носить. А вот это, пожалуй, тебе придется по душе.

Он положил рядом с тюбетейкой ичиги.

В самом деле, и тюбетейка, и цветные узорчатые ичиги понравились мне.

— Ты совсем разорился, дорогой родственник! — покачала головой Бодене.

— Оставь, пожалуйста. Это не имеет никакого значения. Денег у меня хватит. Да и Батес мне не чужая.

И с этими словами Мусапыр ушел.

Мне вспомнилась слышанная в детстве аульная басня.

Один охотник, подсыпав в бараний курдюк отраву, положил его неподалеку от волчьего логова и сам притаился поблизости в овраге. Волк подошел к курдюку. Что за чудеса! Целый пуд сала зря валяется в степи! Недолго думая, хищник с жадностью сожрал курдюк и скоро издох. Охотник стал снимать с него шкуру, приговаривая:

— Вот он, отравленный курдюк! Вот оно, проглоченное сало! Вот она, волчья смерть, а моя шкура!

Подозрительная щедрость Мусапыра не выходила у меня из головы. Уж не подсыпана ли отрава и в эти подарки?

Бодене поторопила меня:

— Идем к портнихе. А то совсем поздно будет.

Соседка-мастерица, узнав о моих несчастьях, тут же согласилась сшить мне платье. Она ловко его скроила и вскоре первое платье было готово.

Когда мы вернулись домой, Бодене предложила мне пойти в баню. Я и понятия не имела, что это такое и спросила:

— Там моются наедине?

— Нет, милая, у нас такой бани нет. В нашем городе баня для всех…

— Нет, туда я не пойду.

— Кого же ты стесняешься? Ведь там моются только женщины.

— Все равно не пойду! Стыдно…

Как ни убеждала меня Бодене, я стояла на своем. Я не могла согласиться. Байбише Каракыз прочно внушила мне: девушка никому не должна показывать своего тела. Его может увидеть только муж.

— Как же ты, Батес, смоешь с себя эту грязь, эту пыль.

— А вот возьму кумган, пойду в уголок двора и умоюсь в темноте.

Так я и сделала.

Я уже дремала на своей постели в сарае, когда вернулся Мусапыр. Бодене и ему постелила здесь. Сама с мужем устроилась в комнате. Я знала, что есть казахский обычай, разрешающий джигиту идти к взрослой девушке после того, как в доме уже все уснули. Идти, не спрашивая у нее согласия. Однажды один джигит, ночевавший у нас в доме, решил поступить так же, но получил от меня пощечину. Когда теперь Бодене стелила постели мне и Мусапыру в сарае, я подумала про себя: «Зачем она это делает?» Но вслух ничего не сказала. Хотелось мне и проверить, — как себя будет вести Мусапыр.

И вот он зашел и тихо спросил:

— Батес, ты спишь?

Я ему ответила, что я выспалась днем.

Чиркая спичками, он отыскал свою постель:

— А меня знаешь, сильно клонит ко сну.

Прошло несколько минут, и я услышала его легкий храп.

Но я все-таки остерегалась его и долго лежала с открытыми глазами. Может быть, тому причиной был и мой дневной сон, но я дождалась рассвета и вышла во двор. Бодене тоже встала к этому времени, успела подоить корову и выгоняла ее на улицу, чтобы отвести в стадо на окраине города. Я пошла вместе с Бодене. В каком-то саду я умылась в арыке, причесалась и почувствовала себя совсем хорошо.

На обратном пути Бодене показала мне свой новый строящийся дом. Вокруг было еще много ям и выбоин — следы старой снесенной постройки. За разрушенным забором росли фруктовые деревья.

— Вот когда закончат этот дом, будешь жить с нами. Отдадим тебе целую комнату.

Я не обидела Бодене отказом, но и не сказала ей, что будет так.

Солнце уже поднялось высоко, когда мы вернулись домой. Мужчины уже встали, Корсак разжигал самовар.

После чая мы с Мусапыром сходили в институт и взяли все нужные бумаги.

— Твоя воля, Батес, — говорил он мне, — хочешь живи у дяди Корсака, хочешь — иди в общежитие.

Я сказала, что лучше устроюсь в общежитии.

— Но только дай мне слово позднее перейти в новый дом Корсака. Если разрешишь мне, и я там буду жить. Я ведь хочу одного — чтобы тебе было удобно. Вот я наблюдаю за тобой и думаю: трудно тебе будет в общежитии, не уживешься ты там.

Эти слова Мусапыра я вспомнила уже в общежитии. Действительно, там мне было не очень удобно. Больше всего меня раздражал шум. Двадцать с лишним девушек жили в одной комнате. Прежде я думала, что только женщины могут ссориться и громко говорить наперебой. Но, оказывается, и молодые девушки им в этом не уступают. Среди них, убедилась я, много любящих попусту чесать языком. С утра до вечера не прекращаются насмешки и шутки. Я уставала даже от песен. Нет, я никак не могла привыкнуть к такому шуму. Я выросла в тишине и была, словно дикая козочка в горном ущелье.

В комнате у нас никогда не было порядка. Здесь девушки и стирали, хотя была прачечная, готовили пищу, хотя была столовая. Правда, столовая не нравилась и мне. Все блюда казались мне там безвкусными. Картошка, капуста, всякая трава, да я это и за еду не считала. Я ведь не знала другой пищи, кроме кумыса и мяса, кислого прохладного айрана и жирного каймака, масла и сушеного аульного сыра — курта и иримшика. Я чувствовала себя голодной. Я завидовала тем девушкам, которые душу были готовы отдать за дыни, арбузы, яблоки. А я была к ним равнодушна. Не все ли равно — огурец или яблоко. Трава есть трава.

Но как бы там ни было, я решила набраться терпения — и жить, как все здесь живут, и учиться, и ждать… Я все описала полностью, как могла. Рассказала все, что видела с часа нашего расставания и до устройства в общежитие. Рассказала я все и