Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Бибинур, для того, чтобы и тебя, и Гаухар заранее предупредить о возможном появлении у вас Джагфара. Если Гаухар будет внезапно поставлена перед этим фактом, ей будет трудно сразу собраться с мыслями, а человек, застигнутый врасплох, мало ли что может натворить. Нужно, чтобы Гаухар окончательно решила вопрос, и решила правильно. Как говорят в народе: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Я лично всецело полагаюсь на её рассудительность. Теперь Гаухар накопила некоторый жизненный опыт, должно быть, лучше разбирается в людях, тем более – она знает Джагфара не со вчерашнего дня. Надеюсь так же, что есть у неё друзья, которые помогут добрым советом.

Из письма моего, думаю, можно понять мою собственную точку зрения на сложившееся для Гаухар трудное положение. Ещё раз подчёркиваю, чтоб она знала: не хочу навязывать ей своё мнение. И ты, Бибинур, тоже поостерегись. Пусть Гаухар сама решит, как ей поступить. Она ещё молодая, ей ещё жить да жить на свете. А жизнь, сама знаешь, даётся человеку однажды, и никто не имеет права так или иначе распоряжаться чужой жизнью. Повторяю: пусть решает сама.

Я вынужден написать об Исрафиле Дидарове хотя бы потому, что он как-то связал себя с судьбой Джагфара, следовательно, в какой-то мере был связан и с судьбой Гаухар. Ты хорошо знаешь моё подлинное отношение к этому бесчестному человеку. Справедливость в конце концов восторжествовала: Дидарова отстранили от должности главного инженера, оставили на заводе рядовым инженером. По-моему, и здесь он долго не засидится. Ему ведь хотелось бы теперь играть роль несправедливо обиженного специалиста, недооценённого руководителя. В коллективе, где хорошо знают цену Дидарову, этой роли ему не сыграть. Между тем он уже пытается, как принято говорить, «завоевать расположение зрителей», при каждом подходящем случае козыряет фразой: «Наши руководители привыкли время от времени просеивать людей; хоть ты и хороший работник, но надо тебя «освежить». Ход этот понятен. Все мелкие, подлые душонки всегда стараются изобразить себя жертвами злой воли. Полагаю, Гаухар полезно знать о теперешнем положении Дидарова».

Гаухар ещё и ещё раз перечитала пространное письмо, стараясь глубже вникнуть в рассуждения Галимджана. Отложив письмо в сторону, задумалась. Она была необычайно взволнована и в какой-то мере растеряна. Надо хоть немного успокоиться, привести мысли в порядок.

Было время – она и жалела, и мучилась за Джагфара. Представляла его одиноким, заброшенным, даже голодным. Готова была на крыльях лететь, чтобы помочь ему. Но выяснилось, что он не только не мучился, но даже и не скучал, развлекался, сколько душе хотелось. Возможно, теперь ему действительно плохо. Возможно, и в самом деле он вспоминает о ней. Но вот вопрос – с какой целью? Чтобы вернуть себе служанку, рабыню, наложницу? Гаухар далека от чувства мести, злорадства, она и сейчас всё ещё способна пожалеть Джагфара. Но перед этим надо подумать хорошенько, всё взвесить, проверить…

Надо было бы готовиться к урокам, зажечь свет, разложить на столе тетради. Но ей не хотелось отрываться от своих мыслей, они словно на крыльях качали её. Как она встретит Джагфара, если он приедет? Что скажет ему в первые минуты?..

«Погоди, – остановила она себя, – а когда всё же может приехать Джагфар? Ведь письмо написано Галимджаном уже давненько. Значит, может приехать скоро, даже завтра… даже сегодня… Вон, кажется, хлопнула калитка… Да, в самом деле хлопнула!..»

Гаухар встала, повернула выключатель в своём уголке за занавеской, потом в горнице, – всё сразу залилось светом. А она не переставала прислушиваться. Заскрипели половицы в сенях, открылась дверь в кухню, вошла тётушка Забира.

Она первым долгом спросила:

– Я оставила в печке обед. Ты поела?

– Спасибо, поела, тётушка Забира.

– Вот и хорошо. Значит, поставлю самовар. У меня и у самой в горле пересохло, разве возле больной о себе подумаешь.

Наливая воды в самовар, насыпая уголь и разжигая лучину, она рассказывала, почему так надолго отлучилась из дома. Её позвали к пожилой двоюродной сестре, которая внезапно почувствовала удушье и подумала, что умирает. Пока дождались неотложную помощь, прошло немало времени. Врач, сказав непонятное слово «спазм», прописал лекарство и уехал. А тётушка Забира пошла в аптеку. После капель сестре сразу стало лучше. Тут Забира вспомнила, что ещё утром ушла из дома.

Накрывая стол в горнице, она всё поглядывала на квартирантку – Гаухар сидела между двумя кадками с цветами, и тень от листьев падала на её задумчивое лицо.

– Когда ходила в аптеку, встретила Талию, – повела разговор тётушка Забира. – Ужасно скандалит, на тебя зубами скрежещет.

– Не знаю, что ей надо от меня.

– Ах, боже мой! Что взбрело ей в башку, то и болтает. Только бы шуметь.

– Что-нибудь новое выдумала?

– Какое там, всё одно и то же – из-за своего сына… «Сорвала, говорит, с моей ветки единственное моё яблочко. Пусть, говорит, отдаёт в интернат чьего хочет ребёнка, а я Акназара всё равно заберу домой».

– Она забрала бы, да Акназар не желает возвращаться к ней.

– Вот это и взбесило её до крайности…

Тётушка Забира внесла в горницу и поставила на стол самовар, испускающий струи пара. На столе лежал белый хлеб, творог, варенье, но Гаухар словно не замечала ничего.

Тётушка Забира уже знает: у её жилицы неуравновешенный характер. Если уж загрустит, то молчит весь вечер. А отчего это происходит, Забира до сих пор не может понять. Возможно, скучает Гаухар по прежней своей хорошо обеспеченной жизни в Казани. А что у Гаухар есть сейчас? Ничего нет! Женщине нелегко заново строить жизнь.

Тётушка Забира догадывается, для чего частенько заходит Агзам. Но, кажется, он не очень-то решителен. Женщины не жалуют таких. Может быть, поэтому Гаухар так неровно и держится с ним: то очень приветлива, то слишком холодна. Вот сегодня даже и не вспомнила о нём.

Тётушка Забира смолоду и сама не привыкла молча глотать слёзы, недолюбливает и других, коль начинают кукситься. Это единственное, что не нравится ей в Гаухар. Куда лучше, когда и в печали человек не разучился смеяться. Кого удивишь ахами да вздохами! Сама Забира обычно пела, если уж очень грустно становилось в одиночестве. Пела, хотя ни слухом, ни голосом не наделена от природы. После того, как у неё поселилась Гаухар, Забира перестала петь из боязни, что квартирантка, не дай бог, примет её за помешанную.

– Гаухар, ты, может, нездорова? Голова у тебя не болит? – не выдержав, испытующе спрашивает Забира. – Ты вроде бы побледнела немного.

– И не побледнела, и голова у меня не болит, тётушка Забира, – невесело улыбнулась Гаухар. – Признаться, чего-то крылья опустились.