Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

class="p1">– Это зря, Гаухар! Ты не поддавайся печали. Вон моя двоюродная сестра чуть прихворнула, уже начала прощаться с жизнью. Оказалось, рано. Это ни к чему. Последний-то день и без нашего зова придёт. А пока живёшь, надо жить. Особенно в твои годы.

– Согласна, тётушка Забира, да вот плохие мысли донимают…

– Выбрось их на улицу, коль донимают!

– Это что, так советуют мудрые люди?

– Я, Гаухар, не принадлежу к мудрым, толком и книг не читаю, а песни теперь только по радио слушаю. Я лишь повторяю то, что слышала от стариков.

– Твои слова, тётушка Забира, справедливы. Умом я согласна с тобой, а вот с сердцем ничего не могу поделать…

Со стола убирали вдвоём. Потом Забира ушла на кухню. У женщины всегда найдётся работа, особенно когда плохое настроение.

15

И вот ещё одно письмо. На этот раз оно было адресовано непосредственно Гаухар и принёс его почтальон. Тяжёлое предчувствие не обмануло Гаухар; письмо было от «него». Она прочитала его не раз и не два… Сперва её охватило странное чувство, будто это написал не Джагфар, а какой-то посторонний человек, но от лица Джагфара. Гаухар даже почерк внимательно рассмотрела и обратный адрес проверила. Сомневаться не приходится, пишет сам Джагфар.

От обиды слёзы навернулись на глаза Гаухар. В конечном-то счёте она не считала Джагфара человеком чутким, справедливым. Всё же как он мог написать такое?! В начале вроде ничего оскорбительного. После излишне подробных описаний того, что он сейчас делает, о чём думает и что переживает, Джагфар даже попытался разжалобить её: ты, мол, как хочешь, так и относись ко мне, а я не могу без тебя жить. Но дальше тон письма круто изменился. Получалось, как прежде, будто во всём виновата Гаухар и всё от неё зависит: если она признает свои старые грешки и попросит прощения у него, тогда он…

Гаухар отбросила письмо. Сама того не замечая, вдруг заговорила вслух, словно Джагфар находился здесь, в комнате. «Постой, – обращалась она к нему, – что это такое? Я не понимаю! И это твои условия?.. Как будто у меня и в самом деле были какие-то «грешки» и я скрывала их от тебя… Это ведь ужасно! А о себе так говоришь, словно ты дитя малое, ни в чём не повинное. Но ведь это неправда! – возмущалась Гаухар. – Ну кто может поверить, что ты женился на Фаягуль как бы от обиды на моё плохое поведение?! Ты ведь неглупый человек, да ещё и образованный! Даже независимо от моего ответа на твоё письмо ты сам должен понять: если не оглянешься на свою собственную непорядочность, не признаешь её, ни о каком примирении не может быть речи. Неужели тебе не стыдно торговаться, как на базаре?! Ты ведь отлично знаешь, что за мной нет и капли вины. И всё же притворяешься, изворачиваешься…»

По правде сказать, Гаухар и до этого письма предполагала, что Джагфар может сделать попытку сохранить оскорблённое выражение лица, но столь подлого выверта она не ожидала. Она вступила было в воображаемый спор с Джагфаром и от невольной растерянности в первые минуты пыталась усовестить его. Между тем у этого человека вряд ли есть совесть. Очевидно, Джагфар всё ещё уверен в своей непререкаемой правоте. Это уж чересчур! Неужели он допускает мысль, что Гаухар совсем растерялась перед свалившимися на неё трудностями жизни и готова явиться к нему с повинной, упасть в ноги, молить о прощении?! Да он совсем не знает Гаухар!

Теперь даже стыдно вспомнить, что она втайне ждала от него хорошего, человеческого письма. Нет, оказывается, не только Джагфар не знает её, но и сама Гаухар не знала, насколько ничтожен Джагфар! Должно быть, он и раньше был таким, только не открывал полностью своё лицо. И вот перед ней лежит страшный обличительный документ, подтверждающий всю низость Джагфара.

Всё же, поостыв, она решила проверить себя, показала письмо Бибинур-апа. Эта умудрённая житейским опытом, рассудительная женщина набралась терпения внимательно прочитать письмо. Она заговорила не сразу, только после довольно продолжительного размышления:

– Что же я могу посоветовать тебе, милая Гаухар? Однажды ты уже обращалась ко мне. Помнишь, что я ответила тогда? Такие вопросы не решаются чужим умом. Я и сейчас держусь прежнего мнения. К тому же я не знаю твоего бывшего мужа даже в лицо, вроде бы совсем не имею права ни порицать, ни защищать его. Но поскольку ты уже второй раз советуешься со мной, я готова сделать исключение, совершенно откровенно высказать своё мнение. Всё же предупреждаю: проверь себя, вполне ли ты готова выслушать меня. Решай, говорить мне или лучше промолчать. Возможно, тебе не легко будет услышать, что я скажу.

– Я прошу, пожалуйста, говорите мне всё, что думаете, – твёрдо ответила Гаухар. – Я пришла к вам не затем, чтобы меня жалели, и не для того, чтобы утвердиться в своём скрытом желании ещё раз оправдать Джагфара.

– Тогда слушай. Я уверена, что у тебя ещё есть или до самого последнего времени сохранились какие-то надежды на примирение с Джагфаром. Я понимаю, – очень тяжело жить в одиночестве, безмерно тяжело. И всё-таки я вряд ли могла бы пойти навстречу тому унизительному примирению, которое Джагфар предлагает тебе. Ты обрекла бы себя на пожизненное «раскаяние» в несуществующей вине, а он остался бы абсолютно безгрешным. И кто знает, как Джагфар впоследствии мог бы использовать твоё «признание», или, точнее говоря, клевету на самоё себя. Вот моё мнение, мнение женщины, достаточно пожившей на свете. В остальном – решай сама… Это самое последнее моё слово. Надеюсь, мне не придётся больше решать за тебя столь глубоко личный вопрос. Да ты, думаю, и сама не захочешь того, чтобы друзья брали на себя ответственность за твои решения. – Эти заключительные слова Бибинур-апа произнесла уже в холодноватом тоне, и даже упрёк слышался в её голосе.

Гаухар нашла в себе мужество спокойно ответить:

– Спасибо за искренность, Бибинур-апа! Я не обижаюсь. Вы пристыдили меня – и за это спасибо. Поверьте, я сумею прийти к самостоятельному решению.

Часть четвёртая

1

Погода третий день стояла тёплая, – правда, капели с крыш ещё не было, но ветер откуда-то доносил веяние приближающейся весны и в середине дня на солнце хотелось расстегнуть шубу. Снега в полях ещё много, но почему-то думается, что он уже не такой холодный, как раньше. Обманчивое это чувство особенно усиливается, когда летишь в самолёте и смотришь вниз, – в поле такая белизна и чистота,