Час тьмы - Барбара Эрскин

Фрэнсис замялась.

– Джонни действительно был русым, а Джордж темноволосым, как ты, – осторожно произнесла она.

Кристофер издевательски засмеялся.

– Неудивительно, что Джордж не ладил с братом. У них были разные отцы. Теперь многое проясняется.

– Это только догадка, но если ты прав, тогда понятно, почему один блондин, а другой брюнет. Майк действительно похож на этого молодого человека. Ты знаешь, кто он? А Джордж, по-твоему, знал? – Фрэнсис подошла ближе, вглядываясь в лицо летчика.

– Не имею представления. Картина висела у него в спальне на почетном месте. Стал бы он так привлекать к ней внимание, будь он кукушонком? Выходит, бабушка в свое время погуливала!

Фрэнсис улыбнулась.

– Она была очень привлекательной женщиной.

– Наверно. По крайней мере, в молодости. – Кристофер отвернулся от картины. – Если Джонни был действительно не от мужа, эта любопытная Стэндиш не преминет распустить слух, а? – Он помолчал и снова повернулся к жене. – Даже не думай, – тихо, но угрожающе произнес он. – Если посмеешь ей рассказать, Фрэнсис, твоя жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Я понятно выразился? – Не дожидаясь испуганного кивка жены, он стал спускаться по лестнице.

– Мама. – Олли пришел в кухню, когда Фрэнсис готовила ужин. – Помнишь, ты говорила про утверждение дедушкиного завещания? – Он присел на край стола и взял из вазы с фруктами яблоко. – Кажется, папа его сжег.

– Что?! – Фрэнсис в ужасе повернулась к нему.

– Я не сообразил, пока ты не сказала, но теперь вспомнил: когда мы вошли в дом, папа направился прямо в кабинет и стал копаться в столе. Он вроде бы знал, где там что, и очень торопился, злился, раздражался. Потом нашел конверт и открыл его. Прочитал бумаги, которые были внутри, и выругался. А потом вдруг засмеялся. Он заметил, что я наблюдаю за ним, и велел мне снять все со стен на втором этаже и составить в коридоре, но я немножко задержался. – Олли откусил яблоко.

– И что? – Фрэнсис положила овощной нож на разделочный стол.

– Папа сжег бумагу в камине. Он был очень доволен собой, поворошил пепел и захихикал.

– Захихикал?

Олли кивнул.

– Значит, если это было завещание Джорджа, выходит, тот не оставил наследство твоему отцу? – спросила Фрэнсис.

Олли печально покачал головой.

– Думаю, дед мог оставить картины музею. Отец пробормотал что-то вроде: «Если чертово государство хочет получить их, пусть покупает». – Подросток в замешательстве покачал головой. – Может, надо было его остановить?

– Нет, дорогой. – Фрэнсис вздохнула. – Никто не сумеет переубедить твоего отца, если он что-то задумал. Не упоминай больше об этом, выброси из головы. Будь что будет.

– Почему ты живешь с ним, мама? – Олли бросил огрызок в ведро, тот ударился о крышку и отскочил на пол. Мальчик не пошевелился, чтобы поднять его.

– Да, Фрэнсис, почему ты живешь со мной?

Холодный голос от двери заставил обоих вздрогнуть. Олли соскользнул с края стола и попятился к матери.

– Папа! Я не слышал, как ты вошел.

– Разумеется. – Кристофер ступил в кухню.

Фрэнсис подалась назад.

– Оставь нас! – грубо прикрикнул отец на Олли.

Мальчик снова вздрогнул, но тут же расправил плечи.

– Нет, папа, я не оставлю маму. И не позволю тебе снова ее ударить. – Он сжал кулаки.

– И что ты собираешься сделать? – Кристофер угрожающе надвинулся на сына.

– Дать тебе отпор.

Кристофер улыбнулся.

– В самом деле? – Он перевел взгляд с сына на жену и обратно и покачал головой. – У меня впереди полно времени, чтобы разобраться с вами обоими, – спокойно произнес он. – Слава богу, у Ханны хватает ума не перечить мне. – И, развернувшись, он ушел.

Мать и сын молча смотрели ему вслед.

– Тебе нельзя с ним оставаться, мама, – прошептал наконец Олли, когда дверь закрылась. – Разве ты не видишь?

Фрэнсис взяла полотенце и нервно вытерла руки.

– У меня нет другого выхода, Олли.

– Выход есть всегда. Он агрессивный мерзавец! – Сын пересек кухню и, подняв огрызок, бросил его в ведро для компоста у раковины. – Это же очевидно: если ты останешься, однажды отец тебя искалечит.

10 февраля 1941 года

Эдди теперь целыми днями не появлялся дома и возвращался только поздно ночью, когда Эви уже ложилась спать. Она поворачивалась к нему спиной в постели, стискивая от горя кулаки, и лежала, злая и скованная, пока муж не начинал ровно дышать. Только тогда она укладывалась на спину и смотрела в темноте в потолок, слушая рев ночных бомбардировщиков, которые летели на Портсмут и Саутгемптон.

Фотографию она нашла совершенно случайно. Эдди оставил куртку на спинке стула, и, собираясь повесить ее, Эви чуть не наступила на бумажник, вывалившийся из кармана. Она подняла его и уже хотела убрать в комод, но что-то подтолкнуло ее открыть внутреннее отделение. Там лежали несколько пятифунтовых банкнот, пара чеков, марки, а в боковом кармане – карточка неизвестной молодой женщины, эффектной, с туго завитыми темными волосами, полными губами и большими темными глазами. В руке красотка держала длинный мундштук, маняще ласкающий губы. Эви перевернула снимок, прочитала надпись, сделанную смелым почерком, и ее прошиб холодный пот.

«Дорогому Эдди от Винникинс, Арундел, июнь 1940 года».

Эви знала, что в Арунделе живет женщина-агент, которая подыскивала для Эдди картины. Время от времени она звонила на ферму, и муж слушал ее, делал пометки, улыбался и обещал приехать и забрать то, что она для него нашла. По его описанию, Лавиния Грэшем – так ее звали – было вдова-толстушка средних лет. Эви несколько раз разговаривала с ней по телефону, записывала сюжеты рисунков, которые та обнаружила, и передавала сообщения Эдди. Вот тебе и Винникинс.

Эви даже знала адрес Лавинии, поскольку не раз видела его на этикетках и в блокнотах, лежащих на столе у Эдди в комнате, которая когда-то была столовой, а теперь стала его кабинетом.

Только через несколько дней Эви смогла одолжить у отца машину под предлогом, что ей нужно купить пастель в Арунделе. Отец не стал бы проверять: он никогда особо не интересовался, куда ездит дочь. Кроме того, он теперь ни в чем ей не отказывал.

Нужный коттедж Эви нашла сразу, остановила машину и без колебаний пошла по садовой дорожке. Она не знала, что скажет или сделает; в глубине души оставалась надежда, что Лавиния окажется именно такой простушкой, какой описывал ее Эдди, а не роковой красоткой с фотографии. Когда дверь открылась, сердце у Эви упало: любовница мужа была точь-в-точь такой же ослепительной, как на снимке, если не больше.

Некоторое время женщины смотрели друг на друга.

– Эвелин. – Лавиния явно узнала ее и