Час тьмы - Барбара Эрскин

– Прикольно. – Вопрос ничуть не ошеломил Ханну. – Как он выглядел?

Отец поколебался.

– Как летчик. В форме военного времени.

Девочка кивнула и предположила:

– Может, это бабушкин брат?

– Бабушкин? – Кристофер смешался и нахмурился.

– Твоей бабушки, Эви. Ты ведь нам рассказывал, какой она была знаменитостью и что ее брат погиб во время Битвы за Британию. Разве не помнишь? Олли обожал эти истории. Бабушкин брат умер очень молодым, и у него было забавное имя.

– Ральф, – буркнул себе под нос Кристофер и снова задрожал. Он встал, подошел к окну и приподнял занавеску, чтобы выглянуть в темноту.

– Что он делал? Зачем приходил сюда? Он никогда не являлся в этот дом, так зачем же теперь его посещает? Призрак нас преследует? – Ханна слезла с кровати, подошла к отцу и встала позади него.

Он осмотрел дочь. Она была в уродливых цветастых леггинсах и не менее мерзком полосатом платье. Кристофер вздохнул. Как ему удалось произвести на свет ребенка с таким вульгарным вкусом? Ноги у дочери были босые и довольно грязные, но лицо светилось от любопытства.

– Где ты его видел? Как ты думаешь, мне он покажется?

Кристофер мотнул головой.

– Мне просто померещилось, дорогая. Почудилось, что кто-то двигается в полумраке чердака. Я рассматривал картины, которые привез из дома твоего дедушки. Там есть портрет летчика…

– …И это прабабушкин брат Ральф?

– Нет. – Отец снова покачал головой. – Нет, не он. – Кристофер помолчал, погрузившись в мысли. – Я так ясно видел его лицо…

– Значит, тебе все-таки не показалось.

Он пожал плечами.

– Видимо, нет.

– У тебя есть фотографии Ральфа? Или портрет? Наверняка твоя бабушка рисовала брата?

Кристофер сел на табурет у туалетного столика.

– Мне такие рисунки не попадались, но ты права: где-то должно быть изображение Ральфа Лукаса.

– Может, в Национальной галерее?

Отец поразился этой мысли:

– Почему ты так думаешь?

– Ну, ведь одна картина прабабушки есть в галерее Тейт. Эвелин Лукас была очень знаменитой, папа. Я погуглила. Та картина изображает женщин во время войны среди разбомбленных зданий. Потрясающе.

Кристофер неуверенно улыбнулся.

– Мне и в голову не приходило, что ты интересуешься искусством.

– Ты не знаешь, чем я интересуюсь. Тебе безразлично, чем мы все занимаемся, – проворчала девочка скорее смиренно, чем сердито. – Ты хоть имеешь представление, чем живет Олли? – На ответ она дала лишь долю секунды. – Нет, вряд ли. Бедной маме приходится справляться одной. Она ходит на родительские собрания, исправно посещает наши спектакли и матчи. – Ханна села на кровать по-турецки. – Не расстраивайся. Ты бизнесмен. Многие отцы-предприниматели не появляются в школе. – Она наклонилась вперед. – Давай пойдем наверх и посмотрим, там ли еще призрак!

– Нет!

Резкость, с которой он ответил, удивила обоих. Ханна надулась.

– Почему? – Она слезла с кровати и снова встала лицом к отцу. – Ты боишься?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Просто не хочу. – Он тоже встал. – Забудь об этом, Ханна.

Дочь сердито зыркнула на него.

– А я пойду. Хочу посмотреть.

– Нет! – Как объяснить дочке внезапный приступ страха, который напал на него на чердаке, и уверенность, что привидение, чьим бы оно ни было, настроено враждебно? Кристофер попытался взять себя в руки. – Пойдем вниз. Мама готовит ужин. Откроем бутылку вина.

Ханна мигом заулыбалась:

– Ты серьезно?

Он спохватился, что ляпнул, не подумав. Приходилось в угоду глупым приличиям поддерживать отговорку, будто детям еще рано пить.

Олли боялся отца, но Ханна – нет. Она ему противостояла. Если бы так вела себя ее жалкая мамаша, семья была бы намного счастливее, в очередной раз подумал Кристофер. Дочь подсознательно догадывалась, что он уважает ее за непокорность, и точно так же подсознательно поняла, что произошедшее на чердаке напугало отца, а испуганным она его еще не видела.

В гостевой комнате защищенного от бед дома викария Люси напряженно корпела над бумагами и никуда не торопилась, зная, что Робин заботится о галерее. Она решила некоторое время не показываться Майку на глаза, тем более что материалов для исследования у нее набралось больше чем достаточно. Подумав о Майке, Люси замерла. Она не могла понять, как к нему относится. И как он относится к ней. Теперь он снова ей доверяет? Похоже, что так. Он не запретил ей приезжать в Роузбэнк – а в какой-то момент такое решение представлялось весьма вероятным – и, казалось, был рад, что она продолжала там работать и углубляться в жизнь Эви. Люси откинулась на спинку стула и уставилась в экран ноутбука. С другой стороны, у нее сложилось отчетливое впечатление, что благодаря кузену Майк испытывает серьезные сомнения насчет мотивов ее упорства. При мысли о Кристофере Люси помрачнела. Его присутствие на заднем плане представляло несомненную угрозу.

На мониторе всплыл скринсейвер, и она положила руку на мышь, снова вызывая на экран рукопись будущей биографии. Книга наконец стала обретать очертания. Книга. Да, Люси начала воспринимать свой труд как книгу, писать связанные друг с другом абзацы, делать заметки о подходящих к тому или иному эпизоду иллюстрациях и составлять план, как включить в текст обстоятельства более поздних периодов жизни Эви, когда до них дойдет дело. Художница медленно, неохотно открывалась исследовательнице, выдавала секреты один за другим, превращаясь в обаятельную, выразительную и трагическую личность, реальную во всех смыслах и окруженную персонажами, которые, в свою очередь, обрастали плотью и выходили на сцену.

Отодвинув Майка и Кристофера на задворки сознания, Люси принялась пролистывать составленный ею список дат. События из жизни Эви, которые удалось откопать, поначалу скудные, становились более и более подробными. Маленькую комнату переполняли книги и бумаги, снабженные аннотациями, ощетинившиеся цветными стикерами; каждый факт теперь вносился в компьютер и распределялся по категориям, набранным разными цветами и шрифтами.

Поздние военные годы в жизни Эви были, видимо, достаточно стабильными. После рождения в 1941 году Джонни она стала постоянно работать на Комитет военных художников. Из редких дневниковых записей и более подробных комментариев к картинам можно было заключить, что о сыне заботилась ее мать Рейчел, в то время как Эви посещала Чичестер и Саутгемптон с целью сделать зарисовки ежедневной жизни женщин на заводах, на службе и дома. Она долгими часами трудилась в мастерской, замечая время от времени, что маленький Джонни, который присоединялся к матери со своим крошечным мольбертом, проявляет выраженный талант художника. Люси снисходительно улыбнулась этой записи, сделанной в 1944-м. Ребенку было всего три года!

Потом, в сентябре 1944-го, появилась ремарка о более