Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Зачем ты…

— Я не шучу. Неужели ты ничего не замечаешь? Мне не хочется шутить — я серьезно. Только не думай, будто я поэтому и хочу помогать Петровану. Я все равно стану помогать, хоть как ответишь. Ты согласна?

— Тятя не разрешит…

— Тятя! А ты сама? Мне все равно, разрешит или не разрешит тятя, Нефед, кто угодно! Я у тебя спрашиваю.

Она впилась в него долгим взглядом. И вдруг зарделась, и по деревенской привычке подняла рукав, чтобы закрыть лицо.

— Я согласная, — прошептала она и горячо и быстро заговорила, прогоняя смущение: — Только, чтобы сразу же объявиться, чтобы тятя знал. Если он разрешит…

— Да елки-палки! Уж его-то предоставь мне — уломаю! — Валерка в самом деле убежден, что уломает кого угодно.

Даша в смущении уводила от него глаза, щеки ее жарко и густо алели.

— А Петровану мы поможем. Я уверен: ему сократят срок или даже совсем освободят.

— Да, да, — верила Даша, — он же совсем не такой.

— Он отличный парняга. Ты не представляешь, какими мы станем друзьями. — Валерка снова вспомнил мальчишески дерзкий взгляд крутоголового парня, его натужное басовитое «ну» — и в самом деле готов был полюбить его. — Вам очень трудно приходилось в войну, Даша? — спросил он. — Вы с ним такие крохи были, а какую работу делали.

— Всяко. У нас еще лучше было, чем где. В Пришлово вон, у них и картошки своей до весны не хватало. Земля оттает, глядишь, у нас в поле роются — не осталась ли прошлогодняя. Как же, много тогда оставалось! У нас хоть картошки хватало. Еще когда и выменивали на мыло да на спички. Соли вот только одну зиму не было. Настрадались. Ничего так не хотелось, как соли. А после председатель добыл кормовой — вот такими кругами, с голову. Мы с Петрованом дорвались — залезли в кладовку, стали возле круга на четвереньки, он с одной стороны, я с другой. Лизали, пока не одурели. Простоквашей отпаивали, едва отвадились. Вам хуже было в городах — я слыхала, да и к нам, бывало, приезжали городские лопоть разную выменивать на муку.

— Тогда всем не сладко было.

— А война кончилась, зажили. Тетя с Нефедом денег понакопили. А чтоб Петровану помочь — задавятся. Нефед — первый.

— Петрован и сам, наверно, не захочет от них помощи?

— Верно: не захочет — точно угадал, — удивилась Даша.

— Научился отгадывать. Если он против отцовской воли ушел из дому, значит насовсем — окончательно. Я знаю.

Неожиданная эта мысль поразила самого Валерку. Что общего между ними: горожанином Валеркой и Петрованом, воспитанным в старообрядческом режиме? Ничего. Но Валерка смутно улавливал родство, необъяснимое логикой. В чем оно состоит? — нужно было еще разобраться самому.

Ничто не схоже у них, даже в войну испытания были разными. С тех пор, как ушел из дому, никому не рассказывал Валерка про свое детство. А сейчас прорвало. По-детски чуткое, переживающее Дашино лицо было перед ним по другую сторону стола.

Все это было задолго до злополучной кражи призового аккордеона. В первую военную зиму семья Дубилиных уехала из Москвы вслед за большим важным учреждением, где служил отец. В тот же город эвакуировали завод из Подмосковья. Все расселились по чужим квартирам. Особенно помногу набилось в дома на окраине, ближе к заводу. Но у Дубилиных не было тесно: они вчетвером поместились в отдельной комнатушке, к которой на бывшей веранде были пристроены кухонька и сенцы. По тому времени очень даже терпимо было. Только в школу приходилось далеко ходить. Прежнее четырехэтажное здание заняли под госпиталь. Учились в три смены. Между окраиной города и школой находился пустырь, продуваемый свирепыми ветрами.

Появились у Валерки и новые приятели. Соседский мальчишка Колька Судаков перед школой каждый раз заходил за ним. По дороге присоединялись другие ребята, и они шумной оравой пересекали глухой пустырь. В школе и на улице Колька был отчаянный и только, заходя к Дубилиным, робел, ни разу не отважился переступить порог — дожидался Валерку в сенцах. А когда ему открывали дверь, жадно и очарованно смотрел на чужую обстановку. Понаслышке он знал, как непохоже на других живут Дубилины. Все соседи, неизвестно почему, называли Валеркиного отца директором, хотя на самом деле старший Дубилин никогда не занимал директорского поста — был всего лишь начальником отдела. Но разубедить соседских парнишек Валерка так и не сумел: они видели старенькую черную эмку, каждое утро приезжавшую за Дубилиным. Эмка эта была развалюха, негодная дли фронта, к тому же работала не на бензине, а на чурках. Да и посылали машину за отцом вовсе не потому, что полагалось по должности, а из уважения к инвалиду-фронтовику.

Валеркиному отцу повезло: он застал революцию и мальчишкой участвовал в гражданской войне. Хромота — память о том времени. Сам Дубилин не любил рассказывать, как это было. Ранение он получил не в бою, а на перегоне воинского эшелона: подъезжая к станции, выпрыгнул на ходу, торопясь за кипятком для раненых, и расшиб коленную чашечку о рельс. Но как бы там ни было, называться участником гражданской войны он имел законное право, тем более, что в армию напросился добровольцем, и вовсе не был виноват, что его не пускали в бой, а держали посыльным при полковом лазарете. В семье сберегалась единственная фотография той поры. На ней снят отец — лупоглазый парнишка в островерхом шлеме, посаженном глубоко на лоб, выглядывающий из-за чьих-то широких портупейных спин. А сколько восторга и отчаянной решимости было в глазах пятнадцатилетнего мальчишки, можно было только догадываться: фотография была нечеткая, выцветшая от времени. Ростом он был неказист, и, наверно, ему изо всех сил пришлось тянуться на цыпочках. Но это нисколько не умаляло отца в глазах подрастающего сына.

Много спустя Валерка понял: причиной, почему отца принимали за директора, была не эмка и достаток семьи. Это по тем скудным временам они мало-мальски выделялись, да и то лишь в первую зиму, когда было что выменивать на муку и картошку и когда отцу через заводскую столовую отпускали дополнительный обед. Мать ежедневно приносила