Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Ну-ну, не убивайся. — Тетя Феня положила руку на его стриженую голову. — Что натворил опять?

— Ничего… Я не потому, — всхлипывая, выдавил Валерка. У него защемило в горле от ласки, от картофельного и бельевого запаха тети Фениных рук, от ее доброй морщинистой улыбки.

И он рассказал обо всем; как ни с того ни с сего потерял лучшего друга, как смертельно был оскорблен им.

— Ну и дурак он, — рассудила тетя Феня про Веньку. — А то ты за отца ответчик?

— А что он?.. Кого он предал? — еще больше поразился Валерка. Почему она не сказала: «Врет он. Никого твой отец не предавал». Почему? Как будто в самом деле знает про отца что-то нехорошее.

— Предал или как еще сказать — не знаю. Только судили мужика из-за него, по указу.

— По указу?

— Есть указ: опоздал на работу двадцать минут — под суд. А Михаила разбудить некому было, вот и проспал. Да и не шутка проспать — смена-то по двенадцать часов. Рассказывал, во сне кашу из большого чугунка хватал руками. Давится, а наесться не может. Проснулся — гудок, начало смены. Пока оделся, обулся, добежал до проходной — полчаса еще прошло. Мой старик смеется: «Хоть бы, говорит, каши досыта наелся, не обидно было бы под суд идти — а то все равно натощак».

— Так если его по указу судили, при чем отец?

— Вроде бы и ни при чем, — признала тетя Феня. — Закон он закон и есть — у него статья вместо сердца. С закона спросу нет. На то и человек бывает приставлен к нему. Михаила-то припугнуть хотели на собрании, чтобы вставал вовремя, — с ним уже и раньше было. Так отец твой этакую канитель развел. «Для кого — спрашивает, — указы пишут? Или у нас не та же власть? Я опоздаю — меня не щадите — судите по строгости. Я, говорит, принципиально не оставлю этого дела — добьюсь своего». Ну и отступились. Кому охота на рожон лезть? Другого выгородишь, сам под суд угадаешь. Время-то вон какое. Вот и вышло: не твой отец, постращали бы мужика — тем бы и кончилось. А так по всей силе хлестанули.

Весь урок они просидели вдвоем на подоконнике между жарким боком голландки и заделанным окном, из которого все равно сквозило. Уже перед самым звонком тетя Феня спохватилась:

— Что же это я тут, старая, с тобою расселась. А то делать мне нечего?

Тетя Феня смогла утешить Валерку, но Венька остался непримирим. Больше они не дружили.

Сейчас отец получает пенсию по инвалидности. Сестра пишет: все время занят — ходит на вечера, выступает. Валерке вдруг подумалось, что отец похож на старичка, сегодняшнего соседа на суде.

Только об этом он не сказал Даше. Да и многое другое не мог объяснить ей. Но Даша была благодарной слушательницей: она и так все понимала; чутьем угадывала, что Валерке трудно вспоминать. Большие, изумленные и восторженные Дашины глаза были затуманены полутьмою дымного столовского воздуха и прозрачной влагой некапавших слез — они выступили сами по себе от жадного внимания, с каким она слушала Валерку.

— В общем, чепуха все это — лирика сплошная, — признался он, вдруг удивившись, с чего это разоткровенничался сегодня. До этого он только однажды пытался рассказать товарищу, тоже коллектору, Мишке Горееву про свои отношения с отцом. Тому это показалось нестоящей ерундой.

— Интеллигентские штучки, — отозвался Мишка. — Посидел бы в войну, как я, без штанов, тогда бы узнал…

Что бы мог узнать Валерка, если бы в войну сидел без штанов, Гореев не досказал. Больше Валерка не навязывался к нему.

— Ты давно из дому ушел? — спросила Даша.

— Порядочно. Все когда-нибудь уходят.

— И больше ни разу не виделся с родными?

— Увижусь еще.

— Не боязно тебе?

— Чудачка, не все ли равно где, жить — везде можно.

— Везде можно… — машинально повторила Даша, думая свое.

— Живут ведь другие.

— Живут, — согласилась она. — Только боязно.

— Трусиха. Моя трусиха. — Ему показалось, что Даша кивнула, будто соглашалась со словами: «Моя трусиха» — твоя.

После размолвки с отцом столько всего передумано — в нескольких словах не расскажешь. Сейчас Валерка увильнул от этого разговора, отделался шуточками. Вот-вот должен появиться Вася, подогнать к столовой партионный грузовик. А будь у них в запасе побольше времени, Валерка до конца исповедался бы перед Дашею: ее присутствие настраивало его на откровенность. Он даже подумал, что вскоре, как только они снова будут наедине, он непременно заведет разговор об этом же. С нею ему хотелось разговаривать обо всем. Необходимо самому до конца разобраться в своих отношениях с родителями. И хоть он давно уже решительно порвал с отцом, и после много раз мысленно доказывал себе, что был прав, Валерку постоянно грызло недовольство собою. Ему даже нарочно хотелось разбередить боль, не заживленную временем. Он не отдавал себе отчета, почему вдруг непоколебимая убежденность в своей правоте сегодня перестала казаться прочной. Смутно он сознавал, что причиною была Даша. Против воли отца и старшего брата она сделала отчаянную попытку спасти развалившуюся семью. Впервые Валерке пришло в голову, что дома из-за него мучается не одна мать. И только упрямство, которое отец считает принципиальностью, не позволяет ему сделать первого шага к примирению с сыном.

— Завтра же напишу домой, — неожиданно пообещал Валерка.

Дашу это решение обрадовало.

— Обязательно напиши. Пусть обижаются на тебя, а все равно порадуются.

К их столику подковылял одноногий мужик. Он уже давно из угла выцеливал Валерку своими плутовато-прилипчивыми глазами.

— Слушай, друг, выручай, — наваливаясь на стол перед Валеркой, заканючил он. — Вишь какой случай: друга встретил, угостил, то да се — малость расплатиться не хватило. Одолжи. Рядом живу — через пять минут принесу.

— Сколько?

— Четвертную. Честно, я мигом, — оживясь удачей, заклялся тот, ублажая Валерку искристой добротою шныряющих глаз.

Валерка достал деньги.