Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Красиво!

Мартемьян долго глядел в сторону, куда показал коллектор.

— Про березу, что ли? — сообразил он. — Обыкновенная. Нынче теплая осень, а то бы давно обтрепало.

— На свадьбу такие сарафаны надевают?

— Еще красивше есть.

— И это неплохо.

Немного пройдя, Валерка спросил:

— Ты Петрована знал?

— Изотовского? А как же: мы прошлый год весной приехали, а он в августе подался.

— Он задиристый был?

— Обыкновенный.

— Как у него получилось, что с отцом не поладил?

— Шалопутный он — Петрован. Да и старик взметчивый. Против был, чтобы Петрован уехал, хотел, чтобы шорное дело перенял от них с Нефедом. «Прибыльнее, чем учение-то. Да и чему там научить могут? Не видать что-то у самих умных: кого не пришлют, один дурнее другого. Кому учить-то!» Петровану бы повиниться, да в ноги. Старик отходчивый, на все бы и согласился — мамка так говорила. А он в дугу: «Плевал я на ваши законы. Навыдумывали себе в утеху ерунду разную, оторвались ото всех. Другие кругом нас живут — не взаперти, свет видят». Неслух он.

— А ты сам шибко послушный?

Мортя не уловил насмешки.

— Не знаю, шибко ли. А против родителя не пойду — себе не враг. Чего ему, Петровану, понадобилось? Жил бы, как все, характер поменьше показывал.

Отухали взрывы, отбарабанили по земле каменные осколки. Над канавой стлался запах пороховой гари и гранитного крошева. Валерка продел руки в лямки ополовиненного рюкзака: ему еще нужно было успеть на дальний участок, взорвать у Лешки.

В середине дня пригрело, отовсюду слышался потреск кузнечиков.

Сверху донеслись удары молотка. Дубилин случайно пересек маршрут Половой. Начало распадка утыкалось в оголенную седловину. В бортах промоины слоистым плитняком выступали из земли аспидно-зеленые сланцы. Зоя Алексеевна отбила образец и определяла залегание породы. Старенький компас в черном эбонитовом корпусе держала на распрямленной ладони, дожидаясь, когда успокоится магнитная стрелка.

Женщина изогнулась, свободной рукой достала из сумки блокнот и карандаш и увидела коллектора.

— Валера, — обрадовалась она.

Пока она документировала обнажение, Валерка наклеил на отбитый образец полоску лейкопластыря и карандашом поставил номер.

Полова кончила записывать и захлопнула дневник.

— Поднимемся на водораздел, покурим. У меня как раз половина маршрута.

Она шагала по косогору не женскими размашистыми шагами. На молоток не опиралась, несла его в опущенной руке наперевес, черенком назад. По пути попадались остроугольные глыбы кварца, Полова быстрым кидком перебиралась за конец рукоятки и с размаху ударяла по камню. Не замедляясь, машинально подбирала осколок и, бегло оглядев, отшвыривала. Плитки сланцев хрустели и выкатывались из-под ее ботинок.

Валерка легко поспевал за нею. Он не вдруг сообразил, что такого необычного разглядел сейчас в Половой, чем она напомнила ему Дашу. Потом догадался: на ней были те самые брюки и куртка, в которые три дня назад переодевалась Даша. Зоя Алексеевна не носила спецовку: и женщинам и мужчинам полагалась одинаковая хлопчатобумажная форма, сшитая поточно, без хитростей — мешком, чтобы уж на кого угодно пришлась.

Все, что он знал про нее раньше, заключалось в немногом: у Половой большой производственный стаж, она работает в полевых партиях со дня основания треста, ее ценят как хорошего специалиста, и еще… у нее ишиас. Во время приступов Вера врачует не какими-то втираниями, от их палатки по лесу разносится запах камфоры и эфира. В такие дни Зоя Алексеевна оставалась камеральничать в лагере, перемогая недуг у костра. Видеть в ней не просто старшего геолога партии, а женщину Валерке не приходило в голову: Зоя Алексеевна намного старше, его, едва ли не в матери годится.

По гребню тянулась хорошо намятая тропа. Сухая сосна много лет назад рухнула поперек нее — уже проторился новый извилок в обход валежины. Обломыш пня целиком скрыло под огромным муравейником.

Зоя Алексеевна сильным размахом молотка очистила ствол от веток, сняла рюкзак и села на дерево.

— Закурим.

Он протянул ей пачку беломора.

— Что это, Валера, так рассматриваешь меня? — спросила Полова и сама тоже придирчиво оглядела себя.

— Так, пришло вдруг… Вы не обидитесь?

— Да ладно, не обижусь. Говори скорее, заинтриговал, — разрешила она.

— Вы, наверно, красивы были в молодости.

— Комплиментик, — усмехнулась Полова. — Да уж не оправдывайся — сама напросилась. Женщины в таком критическом возрасте, как мой, не любят, когда им напоминают про годы. Ну да, я почти и не женщина — геолог. Мы в студенчестве часто повторяли чью-то шутку: «Женщина-медик — не женщина, а женщина-геолог — не женщина и не геолог». Тогда многое казалось смешным. Не подозревали, что шутка не такая уж и безобидная. Не знаю, как для медичек, а для нашего брата, женщин-геологинь, верно замечено.

— Вот не ожидал от вас такого признания. Мне казалось, вы влюблены в свою профессию.

— Не то слово, Валера. Вместо влюблена я бы сказала люблю — точнее. Когда говорят: «Влюблена, влюблен», — часто подразумевают нечто кратковременное, непостоянное. Был, скажем, влюблен, а присмотрелся — разлюбил. А уж, если кого любят, то все недостатки известны и прощены, точнее, приняты, как есть. Так бывает… Это я в молодости была влюблена в профессию, а теперь уже давно люблю. Хоть и не сладко с нею, лихо. За это, наверно, и люблю.

— Как можно любить за лихо?

— Еще как можно…

Полова улыбнулась. Лицо у нее не выглядело моложавым, хоть и мало было морщин. Резкое, угловатое и удлиненное, с высоким лбом, оно могло показаться чересчур даже серьезным, если бы не смягчающий плавный очерк ее крупного рта.

— А насчет профессии просто: любить-то я ее на самом деле люблю, но не женская она.

— Тяжелая?

— И это тоже. Только «тяжелая» — не главное. Ведь в свое время мы чем соблазнились? Равноправием. Тогда свободой и равноправием многие женщины бредили. А работа геолога по традиции чисто мужской считалась. Получалось