Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

днями затяжных ненастий связывались у нее самые приятные воспоминания. А разобраться в сущности, так ничего приятного и не происходило: бездельничали, сбившись в палатке, резались в преферанс — от скуки и эту мужскую игру Полова освоила и даже играла азартно — да еще затевали нескончаемые споры. Почему именно споры — непонятно? Никогда почти не было, чтобы хоть двое сошлись во мнениях: шла речь о воспитании детей или стратиграфии района, где работали, о международной политике или о моде на широкие и узкие брюки… Каждый волен высказывать, что взбредет — никаких регламентов, никаких ограничений. Вплоть до хорошей погоды. Тогда опять все впрягались в маршруты.

Приятным, видимо, было только сознание, что в безделии никто из них не повинен и можно не угрызаться, что работа стоит — ненастье по воле всевышнего. Кстати, и отдохнуть все равно не удавалось: от вынужденного лежания и сидения в тесных накуренных палатках только уставали. К тому же после, когда устанавливалась погода, приходилось наверстывать, работать без выходных.

И от того, что в это лето не было дождливой погоды, не сидели подолгу в сырых палатках, не спорили до хрипоты, как будто чего-то не хватало.

Валерка бросил окурок и взялся за рюкзак. Ему пора бежать: до участка не близко.

— Ты сам тоже был на суде? — остановила его Полова.

Валерка опустил рюкзак.

— Мы вместе с Дашей были. Будем что-нибудь делать. Если подать кассацию, может быть, убавят срок.

— Может быть. Жалко парня?.. Но ведь и простить нельзя. Очень уж хулиганов много расплодилось. А он, может быть, и не плохой человек.

— Он отличный парняга. И на Дашу немного походит.

— Значит, и в самом деле отличный, — улыбнулась Полова.

— Нет, в самом деле.

— А я и не спорю — верю, что хороший. Меня только поражает, как это у них, у семейских, нашелся такой парень, что с домом порвал? Мне всегда казалось: обычаи на послушаниях детей держатся.

— Послушных хватает.

— К несчастью, их везде хватает.

— К несчастью?..

— Не будь так много послушных, тот же Гитлер из кого бы свою армию набрал? Все — из послушных. Бандитов по призванию могла быть горстка… Послушные-то опасней бандитов — их много.

— А ведь здорово верно!

— Конечно, верно. Только ты зря восторгаешься: мысль не новая и к тому же не моя. — Зоя Алексеевна достала еще папиросу и разминала табак.

Пальцы у нее длинные и нервно подвижные. От маникюра не осталось и следов, но ровно подстриженные ногти розовато просвечивают и выглядят изысканными. Большой красный муравей полз по ее запястью. Полова стряхнула его. До округлой шапки муравейника можно было дотянуться. Женщина отложила папиросу и похлопала по верху муравьиной кучи.

— С детства обожаю этот запах, — сказала она и поднесла ладошку к носу. — Я и сейчас редкий муравейник пройду мимо.

— Мудрые насекомые, — сказал Валерка. — Читал где-то: у них да еще у пчел самая идеальная организация. Выше чем у людей.

— Смотря что принимать за идеал? Если строгое распределение обязанностей, то пожалуй… Только уж бог с ними, с муравьями, — усмехнулась Зоя Алексеевна, — пусть они и наслаждаются своей организованностью. Мне все-таки наша безалаберность больше по душе. В муравейнике отдельный муравей — ничто, они только и могут существовать вот так — большой кучей. Создать людской муравейник и мечтали разные гитлеры всех времен. К счастью, люди оказывались муравьями ненадолго. Я от Веры слышала, ты тоже убежал из дому? — безо всякого перехода спросила она.

— Ушел, — поправил Валерка. — Не маленький был бегать.

— Мама твоя сколько из-за тебя намучилась?

— Пишу ей. Вначале и на нее злился: неужели она не видит, каким пнем стал отец. Обомшел.

— Женщины часто видят недостатки мужчин — гораздо чаще, чем те подозревают, — но мирятся.

— А зачем?

— Трудно на это ответить. Я вот не захотела, но и тех, которые мирятся, понимаю. Правда, теперь понимаю — моложе была, не понимала. — Она раздавила окурок о ствол дерева. — Мы о тобой заговорились. Пора идти. Тебе еще далеко.

Желтая куртка Половой сверкала в кустах, Валерке долго было видно ее.

Напоминание Зои Алексеевны об отце и матери опять встревожило Валерку гораздо сильнее, чем он ожидал. Он пожалел, что так и не собрался написать домой, как пообещал Даше. И сейчас в раздражении, не задумываясь, брякнул про отца свое давнишнее словечко «обомшел». Когда-то оно совершенно точно выражало Валеркино заключение об отце. Но теперь не годилось. И было непонятно, что собственно переменилось: почему старое определение показалось ему запальчивым и детским? Ничего же с тех пор не было между ними.

* * *

Большелапый щенок, заслышав Валеркины шаги, издали облаял коллектора. Пес был весеннего помета, хоть и вымахал с добрую собаку. Угловатость, вислые уши да срывы басовитого лад на тявканье выдавали его щенячий возраст.

Над Лешкиной канавой несколько раз блеснула лопата — щебенка и гравий с сыпучим шорохом скатывались с острой макушки отвала. Потом и сам Лешка по-кошачьи цепко выпрыгнул наверх. Потная грудь была исколота, где только нашлось место. Две истины навечно были впечатаны в загорелую кожу: «Люби мать свою» и «Все бабы курвы». Левый глаз, тревожно красный, сверкал среди радужного обвода.

— Экий светофорище! — восхитился Валерка.

— Побаловались малость. — Лешка выразительно посмотрел на сбитые суставы своих пальцев. — По Клиновке не один такой красуется. Позавчера развлекались, сейчас уже опало. Мишка, не сметь! — прицыкнул он на неуемного щенка. — Начальника не узнаешь.

Валерка потрепал щенка.

— Славный скот. Где раздобыл?

— Хозяйкин увязался.

Валерка, вминая ботинки в рыхлый отвал, прошелся вдоль канавы.

— С похмелюги, а жмешь, как экскаватор, — оценил он.

— Так, нашло вчера. Ты вовремя пришел: вон в том углу взорвать надо. Начальник сказал: «Грызись в монолит, сколько сможешь».

— Вот как. Начальник был?

— С Гришей меряли тут компасом и рулеткой. Всем нам по новой канаве задали.