Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

его домой в трехэтажном алюминиевом судке. На всех выходило немного, но все же — добавка к норме. А после они сравнялись с другими и бедствовали, как все тогда. Потом и за отцом не стали заезжать на эмке — дряхлая машинешка пришла в негодность, а запчастей достать не могли.

А про Валерку все равно говорили: «Сын директора» и мать в глаза и за глаза называли директоршей.

Тон всему задавал отец. Ему не требовалось никаких знаков отличия — и в простой телогрейке видно было — не рядовой. Прямой и скорый, несмотря на хромоту, он всюду держался на виду, за новое дело принимался без подсказки, за все на свете считая лично себя ответственным. В городе появилось хулиганье — ночью в глухих местах останавливали запоздалых прохожих, спрашивали прикурить, а сами присматривались — нельзя ли чем поживиться; больше всего интересовались продуктами: у кого буханку хлеба пайковую отберут, у кого авоську с картошкой выхватят из рук — ничем не брезговали — отец, добровольно встав во главе им же созданной команды из стариков и женщин, с нарукавной повязкой патрулировал по ночным улицам. Валерка, переживая мучительный ужас и гордость за отца, смотрел, как этот разнокалиберный отряд уходил в непроглядную згу каверзных переулков. Тяжелые сапоги, набитые стельками портянками, угрожающе бухали посередине улиц, распугивая неорганизованные шайки крохоборов. Хулиганы без труда избегали столкновений с отцовской командой, перекочевывая в соседние кварталы.

— Если бы не один, не два — десять — двадцать отрядов создать! — призывал отец.

Удивительно было, что соседи, на чем свет поносившие бандитов, к затее Дубилина относились иронически, а его отряд прозвали инвалидной командой или еще обидней — собачниками. Собачниками, видимо, за то, что все цепные псы, заслыша дружный топот инвалидов, начинали бесноваться, громыхая цепями.

Да и отец, кажется, ничего иного, кроме насмешек, не ожидал от людей. Во всяком случае, именно так настраивался он заранее. За ужином, когда семья собиралась вместе, старший Дубилин оттачивал свое ораторское мастерство, громил несознательных, непонимающих и прочих недоверов.

— Активных противников нет, — доказывал он. — Есть несознательные и непонимающие.

Этих, как понял Валерка, хватало — едва ли не все остальные жители города.

— В их тупые головы правду нужно вдалбливать, — уверял отец.

Мать никогда не спорила, но и не потакала отцу, иногда даже робко пыталась урезонить его. Наверно, в глубине души она чуточку посмеивалась над отцовскими выдумками, но вместе с тем гордилась им. Гордился и Валерка.

* * *

Хорошо запомнился один случай.

Под вечер разыгрался буран, и из школы никого не отпустили. Учителя и старшеклассники приготовились ночевать в пустых классах: младших сгрудили в зале возле топящейся печки — пустой бочки из-под солярки с трубой, выведенной в окно. Одна голландка не натапливала просторный зал. Учителя и старшеклассники, держась друг за дружку, гурьбой ходили к поленнице. Вернувшись с дровами, пересчитывались — не потерялся ли кто. Было жутко смотреть на черные окна с наростами льда и куржака и слушать протяжный вой метели. От напора пурги снежная пыльца курилась сквозь щель в стекле.

У печки было тепло и уютно, но от голода у всех сосало под ложечкой. Учителя, посовещавшись между собой, отважились сорвать печать с двери чулана, где хранились запасы для школьных завтраков. Там оказался всего лишь куль картошки. Обрадовались и этому. Картошку поделили по группам и стали печь в горячей золе. Вкусный запах наполнил школьный зал. Блики пламени трепыхались по бревенчатым стенам, ненадолго озаряя громадный портрет человека в военном кителе. Каждому досталось понемногу. Ребята ели, не сдирая припеченной кожуры: обобьют золу — и в рот. Один Валерка не решался приступить к своей порции — никогда раньше не приходилось есть печеную картошку. Пахла она раздражающе приманчиво, но пачкала руки. Он толстыми лафтаками снимал шелуху и кидал на железку, прибитую на полу перед дверцей.

— Ты что делаешь?! — вытараща глаза, спросил его один из пацанов. — Сама вкуснота! — Он подобрал очистки, и зола заскрипела на его зубах.

— А он, думаешь, когда-нибудь ел печеную? — сказал Колька Судаков. — У них дома обеды на три блюда. Батя — директор!

И все ребята странно посмотрели на Валерку — человека, который ест обеды из трех блюд. Окажись в зале живой слон, не так бы удивились.

Тогда он впервые ощутил стену между собой и остальными ребятами, с которыми вместе учился, играл на переменах, сбегал с уроков… Это не была стена враждебности — ни тогда, ни после никто не относился к нему враждебно — просто он был чужой среди них.

Вечер окончательно испортил отец, хотя, конечно, и не подозревал этого. Он приехал за сыном на эмке. Вошел в школу, уверенно хлопнув дверью, высокий, сильный, в бурках и армейском полушубке, перекрещенном кожаной портупеей — мать тогда не успела еще променять его на муку и отруби, — и громко, басом, позвал директора школы. Потом так же громко добрым отцовским голосом крикнул в полутемь гулкого зала:

— Валер, собирайся живо! Мамка совсем убилась. Поехали!

Валерка понуро брел вслед за отцом, хотя остальные ребята провожали его с завистью, а Колька Судаков увязался за ними.

— Дяденька директор, возьмите меня — я рядом живу.

Отец нахлобучил ему шапку на нос и весело скомандовал:

— Марш с нами!

Колька обрадованно прогундосил:

— Пребольшущее вам спасибо.

Свет фар обрезался черной завесой метели, машина, раздвигая темь, уверенно катилась по гладкой, вылизанной ветром дороге. Колька ерзал на сиденье, радостными глазами пялясь на непроглядную снежную кутерьму. Было ощутимо, как порывы ветра налегают на эмку сбоку, норовя спихнуть в кювет. Отец, взблескивая большими глазами, оглядывался на ребят.

— Ну, обрадуем мамку.

Валерке впервые не хотелось отвечать на бодрящую добрую отцовскую улыбку. Непонятно, чему радуется Колька. Валерке жаль было оставленного места возле раскаленной печки в школьном зале, полном таинственной пустоты по затененным дальним углам. Ребята немного еще поразговаривают — в живом зареве печки так хорошо слушаются страшные истории — и разлягутся спать кто где: на учительских столах, на неудобных партах, а то и просто на голом полу. Зато все вместе. И только он, Валерка, будет еще ужинать и ляжет в