Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

видела его три месяца назад и почему-то думала, что он должен был с тех пор сильно измениться. Похудеть, например, загореть дотемна, проколоть ухо, сделать татуировку дракона, отрастить волосы до плеч или хотя бы усы (в мексиканских сериалах, помнится, усами мерились эпохи: раз герой в них, значит, прошло двадцать лет). Но Боря был как Боря. Даже майку его я знала – серая такая, мы ее вместе покупали в Брно.

Увидев его в этой майке, я сразу подумала: «Мое платье! Я забыла одеть праздничное платье!» Так и подумала: «одеть», как Надя Шевелева. Платье, в котором я собиралась встречать Новый год, мы тоже купили в Брно. Оно было очень простое, но серебряное, Боре нравилось.

Следующая мысль, возникшая в моем шокированном мозгу, тоже была связана с одеждой. Ассоциация странная, предупреждаю, не очень красивая. В школе, бывало, бегаешь целый день с этажа на этаж, с химии на русский, и тебе вроде бы нормально, но что-то смутно не так. А потом забежишь в пустой класс, оглянешься, подтянешь колготки, которые, оказывается, спустились, или отрежешь ножницами с учительского стола ярлычок на свитере, целый день коловший тебе бок, – и тут-то понимаешь, что значит настоящая хорошая жизнь. Такая сразу радость, такое умиротворение.

Три месяца я не видела Борю, а теперь увидела – и сразу почувствовала: отпустило. Не колет больше бок и колготки на месте. А потом я почувствовала еще кое-что: руки Филиппа на своих плечах.

До Бориного появления Филипп вроде бы сидел со мной рядом, но на самом деле держался подчеркнуто на расстоянии. Смотрел в сторону, отклонялся, складывал руки на груди, демонстрировал, в общем, свое отчуждение и неприсутствие. А тут вдруг подвинулся ко мне вплотную – так резко, что аж стул завизжал, – и обнял. Однажды я видела, как крупный взрослый мужчина, проходя маршрут в веревочном парке, внезапно осознал, что боится высоты, и отчаянно ухватился за ближайший столб. Филипп сейчас так же вцепился в меня. Я чувствовала правым ухом его дыхание, а сама дышала с трудом и очень хотела освободиться от оков.

Боря тем временем весело общался со старыми друзьями и знакомился с новыми людьми. Задавал вопросы, слушал ответы, рассказывал, какая погода в Тель-Авиве (хорошая), просил Кузю показать ему первые подарки, сообщал Антону Полякову, что видел его книгу в магазине в Хайфе, спрашивал у Антонины про родителей и Илюху, у Гоши и Лены – про какую-то группу «Декабристы», у Маруси – про преподавателя Уткина из ее института, с которым почему-то был знаком. Уже минут через пять все забыли, что Боря говорит по скайпу и находится в другой стране. Было полное ощущение, что он здесь, с нами, и без него Новый год ни за что не наступит. Лиза Барбос под общий смех спросила, не положить ли ему пару ложек оливье.

На мне Борин взгляд почти не задерживался, зато я была уверена, что Филиппа он заметил.

Я сидела, застрявшая в Филипповых объятиях, как бумага в принтере, и молчала. Боре я сказала только «Привет» и смиренно улыбнулась, когда Лиза пошутила про оливье. Зато слушать его и любоваться им мне никто не мешал. И состояние «колготки подтянуты, жизнь налажена» не проходило. Колготки, да уж. Давным-давно, в Сочи, Боря рассказывал, как влюбился в меня, и назвал это «мне будто сердце заново запустили». А у меня – колготки. Ясно, кто из нас поэт и кто любить умеет.

– Жозефина Геннадьевна! – услышала я сквозь белый шум.

– М? – обернулась я к сестре Антонине.

– Осталось? – спросила она так, будто я правда понимаю, о чем речь.

– Наверное, – сказала я, а сама мысленно открутила назад разговор, который поддерживала автоматически, не вникая. Кажется, кто-то – Лиза? Лена? – сказал, что не пьет игристое вино, а моя сестра вспомнила, что за диваном у нас оставалось немного сухого красного.

– Бордо, – уточнила на всякий случай Антонина.

– Да-да, бордо. Осталось, – кивнула я так энергично, что Филипп даже убрал от меня руки. – Бесконечный ящик бордо, который год назад привез Боря.

Тут я улыбнулась и храбро посмотрела прямо в экран. Боря тоже смотрел на меня и улыбался. Долго.

– А скажи, пожалуйста… – начал он, но тут громко зазвонил телефон Гоши, а ко мне на колени из-под стола прыгнул кот Зайка.

Филипп отпрянул от меня, испугавшись (не исключаю, что этого Зайка и добивался), кот устроил свою тяжелую задницу поверх разложенной на моих коленях праздничной салфетки, а сам потянулся мордой к ноутбуку.

– Мэ! – поприветствовал он Борю с осуждением. – Думал, и не свидимся, большой парень. Ты там, наверное, в пустыне своей другого котика себе завел, лохматого. И зачем, скажи, тебе лохматый кот в таком климате, а?

– Здравствуй, друг, – сказал Боря. – Прекрасно выглядишь. Новая стрижка?

И вдруг экран ноутбука погас, а Боря пропал. Я, прижимая к себе Зайку левой рукой, правой подвигала компьютер туда-сюда (да, это всегда помогает), но связь была безвозвратно утеряна.

Вернулся Гоша, который уходил говорить по телефону, взял ноутбук, повертел его в руках, удивился:

– Хм, странно. Похоже, сел. Хотя стоял на зарядке.

– А зарядка где? – с отчаянием вопросила я.

– На работе осталась, – растерянно ответил Гоша.

– Так моя же есть, – напомнила сестра Антонина. – Сейчас принесу!

– О, давай, – сказал Гоша. – Только надо, наверное, гнездо предварительно почистить.

– Это попугай поможет, если что, – обрадовалась я. – Проконсультирует!

Перспектива возвращения Бори мне казалась очень важной. Настолько, что я не заметила Гошиного настроения. А он был взволнованный и на Антонину посматривал с опаской.

Наконец мы подключили ноутбук к зарядке, и тогда Гоша тихо сказал нам с сестрой: «Слушайте, тут у нас проблема…»

В общем, оказалось, что звонила Лейсан. Причем из Твери.

– Она сначала сказала: «Мы под Тверью», а я услышал: «Мы под дверью». Думал, приехали сюда, – говорил Гоша тоном немного оправдывающимся.

Но нет, они не приехали в Нехорошую квартиру. Лейсан и Таня сидели в Макдоналдсе где-то в районе Твери. Они отправились из Питера в Москву на машине саксофониста, бойфренда Лейсан, чтобы праздновать Новый год с ее родителями, братом и сестрой, приехавшими из Казани. Остановились перекусить, но Лейсан с саксофонистом поссорились, кажется, из-за морковных палочек. И саксофонист, как человек творческий и нервный, оставил любимую женщину и семилетнего ребенка в Макдоналдсе, а сам лихо развернулся и двинул обратно в Питер.

Я слушала Гошу и понимала: сейчас он умчится спасать бывшую жену, а моя сестра опять захочет с ним расстаться.

– Непонятно, что делать, – закончил Гоша свой рассказ.

– Ну как что делать, – сказала Антонина совершенно