Аэротаник - Евгений Гузеев

еще более крупным предметом, по образу и подобию, а также функциональной аналогии напоминающим вот эту вот ложечку, может, как это ни странно, стать даже техническое средство, а именно так называемый экскаватор, вернее та его часть, которой захватывается огромное количество земли, песка, камней, снега – всего, что лопатой не так-то просто подхватить, ввиду тяжести или слишком большого количества. Вы, надеюсь, понимаете? Явное родство. По образу и подобию. Согласен, что это как бы предел, дальше, казалось бы нет смысла фантазировать. Все остальное было бы бесполезной виртуальной игрой, глупостью. Что с этим делать – ложечка, размером с водокачку или самолет ТУ-104. Все, казалось бы, теперь количество перестает быть качеством. Вы согласны?

– Пожалуй, – согласился прокурор.

– Представьте, это не совсем так, ибо в нашем человеческом обществе чайная ложечка размером с Пизанскую башню может оказаться весьма ценным и полезным предметом, если бы, например, вам посчастливилось стать ее обладателем, а еще лучше – создателем.

– Вы имеете ввиду то количество металла и его ценность?

– Представьте, нет. Вернее не только…

– Э-э-э… Тогда… Нет, защитите вашу идею, пожалуйста.

– Все очень просто: книга рекордов Ги…

– Можете не продолжать. Да, весьма интересная эволюция.

– В том то и дело. Однако, какого направления этот тип эволюции? Какова последовательность? Где точка отсчета? Думаете, ложечка?

– Пожалуй.

– Верно. Все с нее и началось. Но это в нашем разговоре. А ведь можно проследить и обратный ход развития. Что там до ложечки было? Смешно, будто ничего подобного. Как у китайцев, наверно, палочки. Это чтобы сахар размешивать, многого и не надо. Ну, может еще палец. А вот я подумал, что, если створки ракушек натолкнули древних….

Тут вдруг дверь приоткрылась и в дверях появилась голова Марьи Ивановна:

– Мальчишки, вы что? С ума сошли? Все вас ждут. Скорее. Обвиняемого будем слушать.

– Итак, – начала Марья Ивановна заключительную часть заседания, – мы долго с вами пытались определить степень виновности обвиняемого, исходя из показаний потерпевшей. Выслушали ее саму и заслушали показания двух свидетелей, провели оригинальный следственный эксперимент. Однако создается впечатление, что доводы как обвинительной стороны, так и защиты весьма равноценны и не дают нам возможности до конца уяснить сути произошедшего, и связано это с некоторым дисбалансом субъективной и объективной стороны дела. И хотя нас, судебных работников, в конечном итоге интересует объективность, однако не брать во внимание личные характеристики участвующих в процессе сторон мы тоже не можем. Такие понятия как менталитет, социальный уровень жизни, образование, особенности психического восприятия мира и прочее – это то, что не дает нам в одночасье решить интересующие нас проблемы. А иначе, незачем было бы всех вас звать сюда, проводить эксперименты, думать, ломать наши головы. Вова, ты… Ты что, спишь?

– Не-е-е, это я так – вниз гляжу. Щас только заметил, что ботинки у меня разные. Этот вот старей. А вот этот – левый… не, вру, правый – почти новье. Так-то со стороны незаметно, почти одинаковые оба, черные. Но этот вот старее, если как следует присмотреться. Я и раньше их не раз был путавши. И шнурки тоже другие. Здесь более тонкие. Если посадите, можно мать принесет, поменяет…?

– Дау тебя там стоят такие же, дома-то…

– Как это? А, это вы этот… анекдот вспомнивши? Так этот все знают.

– Ладно, анекдот. Посмотрим, кто будет смеяться в конце процесса. Ты сам-то расскажи, братец, как все же оно было, каковы мотивы твоего преступления. У тебя ведь тоже право есть свое слово сказать.

– Какие тут мотивы? Музон что-ли? Никаких песен, так просто болтался, молча.

– А физиономию зачем скорчил женщине? Что она тебе сделала? Да еще и эти слова…

– Дык, сам напугавши был, как бабку-то эту увидел. Кто ж ее не испугается. Не знаю, чего на меня нашедши было. Затмение какое-то, видать. Вот и вся мелодия. А так, чего еще сказать… Вроде нечего.

– Ну ладно, посиди малость, пока…

– Чево? Уже все, посадите?

– Я говорю, сиди покамест на своей лавочке. Прокурор будет тебя допрашивать. Не наври чего.

– Ладно, чего врать-то.

Прокурор Константин Несторович некоторое время ходил взад-вперед вдоль клетки, за которой находился обвиняемый. Клетку по-прежнему охранял хорошенький милиционер, который во время этой почетной миссии успевал мечтать о чем-то светлом. Это было видно по его улыбкам, которые никак не увязывались с тем, что происходило перед его глазами. Вова бросил рассматривать разные свои ботинки и с некоторым подозрением и настороженностью, но не без интереса, принялся следить за ходьбой прокурора. Слегка он напоминал зрителя теннисного турнира, хотя, по понятным причинам, голова его двигалась налево и направо несколько медленнее. Константин Несторович иногда останавливался напротив обвиняемого, поворачивался к нему и пристально всматривался прямо в зрачки немигающим своим прокурорским взглядом. Когда он добивался желаемого, то есть когда Вова не выдерживал этого пытливого взгляда и опускал свои красноватые, натертые грязными пальцами, глазенки, ходьба снова возобновлялась. Приблизительно так ходят в своих маленьких тюремных камерах политические арестанты. По крайней мере, такими их показывают в старых черно-белых фильмах. Они ходят и ходят из угла в угол, о чем-то важном думают. Иногда они, правда, стучат кулаком по стенке – перестукиваются с соседями, а также делают чернильницы из хлеба, наливают туда вместо чернил белое молоко и всякий раз, когда кто-нибудь заглядывает в камеру, мгновенно проглатывают этот прибор. Ну, а потом снова начинается та же ходьба из угла в угол. Руки они держат непременно за спиной, хотя надобности в этом как бы никакой, ведь наручников на запястьях нет. Руки прокурора при ходьбе тоже находились в правильном месте, и у него тоже не было наручников на запястьях. Впрочем, почему бы они должны были быть у прокурора. Наконец эта увертюра подошла к своему завершению. Прокурор остановился теперь уже на длительное время и, наконец, зазвучал его голос.

– Не знаю… Затрудняюсь… Язык повернется так, голосовые связки дрогнут этак, и вот, глядишь, возникает звук, к примеру, слово. Ну, скажем, милостивый государь или ваше превосходительство, сиятельство, высочество, высокоблагородие, товарищ, наконец. Вот я и хочу сейчас, здесь, в этом зале попытаться обратиться к обвиняемому. Но, простите, как? Может быть «гражданин», как это принято? Пожалуйста, я готов… Вроде все правильно. Но что это? Почему протестуют мои голосовые связки, почему язык отказывается подчиняться мне? Или вы уже не в моей власти, родные мои? Что? Понятно. Они готовы, но сердце, душа-матушка, мозг – вот, кто сопротивляется, вот какие инстанции не дают добро. Ну-с, а что братец желудок подсказывает? Ага: у обвиняемого есть имя? Ну,