Аэротаник - Евгений Гузеев

пальцы, а отстраненный большой палец обхватывает тело сзади. Локоть согнутой этой руки отводится в сторону на уровень воображаемой поперечной оси тела, как если бы ею пришлось проколоть обе почки одновременно. Голова запрокинута назад, но не резко до упора, а всего лишь на 25 градусов. На мальчонке бедная, но чистая белая рубашечка. И галстук, это естественно – времена ведь, оказывается, тимуровские. Вот в чем дело. И вот льется песнь без слов, но все понятно, ибо есть энергия и скорби и траура в этой короткой мелодии, которая в пионерском уставе горниста называется «Вынос тела». Да, смерть. Убили кулаки пионервожатого. Молодого парня, с чуть пробившимися усами. Отряд пионеров уже выстроен, чтобы отдать дань своему старшему другу и наставнику. Знамена и галстуки развеваются на ветру. Какие-то люди – взрослые, выносят из избы простой деревянный предмет, аккуратно обтянутый красной материей, ибо решили пощадить детскую психику, избавили от этой работы, да и слабы еще детские ручонки для такого непростого дела. Желтоватое лицо пионервожатого спокойно, будто у бойца, сраженного шальной пулей, но успевшего выполнить боевую задачу и водрузить победный флаг над объектом. Темные старушки не могут без иконки, без пения заунывных молитв. Да бог с ними, с этими людьми из прошлого, не так-то просто отказаться от этих старых привычек. Комсомольцы и даже члены партии – друзья пионервожатого – это понимают и снисходительны к этим причитаниям, стараются быть корректными, особенно по отношению к матери покойного. Никого ведь у нее не осталось. Пусть себе молится.

Но вернемся к пионерам. Эти ребята – без пяти минут взрослые люди. Что в них детского, кроме лиц да худобы? Возможно все было бы иначе, если бы им было дано счастливое и спокойное детство, которое хочется продлить – нет, не отпускают так сразу красивые игрушки, сладости, теплые постели, материнские ласки. Но эти вот ребята в красных галстуках, увы, не связаны такого типа узами с прошлым. Какое может быть прошлое у бывших беспризорников? Они не помнят ни ласк, ни тепла, ни сытости, да и матерей почти никто не помнит. Только-только недавно им стало легче и интересней жить, как вдруг… И вот теперь их широко раскрытые, испуганные глаза, глядя на неподвижное, лишенное знакомых радостных эмоций лицо, пытаются найти сходство с тем, кто только что недавно рассказывал им о революции и героических боях гражданской войны, кому они верили, доверяли свои надежды, учились, подражали… Кто же может заменить этим мальчикам и девочкам ушедшего друга? Но вот я вижу, что на лице одной девчушки – самой худенькой, самой маленькой, стоящей с краю отряда, написано что-то еще, нечто большее, чем скорбь из-за потери друга, вожатого, старшего товарища. Неужели я не ошибся? Нет, это действительно так. Первая любовь. Она самая. О, как это часто бывает, когда ребенок не успевает еще сформироваться ни физически, ни морально, уже в таком вот возрасте, не успев сменить галстук на комсомольский значок, познает эти муки, сомнения, бессонные ночи, переживания. Что это, что со мной? То есть не со мною – прокурором Беляевым, это я передаю вам мысли ребенка. Неужели я уже взрослая, самая ранняя из всех? Но это тайна, ее нельзя открыть, ведь я еще подросток. Если бы была подруга, которой можно было бы все доверить, обо всем рассказать. Но подруги – они есть, их много, только нет той самой главной. И остается лишь свое собственное маленькое сердце. Ему можно доверить все. Увы, этого мало. Ведь хочется кричать: люди, знаете ли вы, что это такое? Ведь это самая настоящая любовь. Вот она какая. А что же это иначе? У меня, у маленькой девочки, как у взрослой. Эх, если бы можно было шумно радоваться этому чувству, петь, но детская наивная душа решает, что об этом лучше молчать, крепко сжав горячие нецелованные губы. Ведь мне, наверное, нельзя, я еще несовершеннолетняя, а он… Обратит ли он когда-нибудь внимание на какую-то хрупкую, хоть и с блестящими не по-детски глазами, девчонку. Да таких – вон сколько. У всех пионерские галстуки. И принято решение: обет молчания… Что бы ни случилось… Так вот оно и случилось. Страшнее невозможно представить. Узнав об убийстве, девчонка уже готова была бы закричать, нарушить свою тайну – да пусть все узнают, но нет, рот только раскрывается, пузырьки летят наружу, зрачки расширяются – а крика нет, нет вопля ужаса, страха – никакого вообще звука. Кулак-убийца позже был найден. Именно такой, как в кино и карикатурах – злой, неопрятный, небритый, суровый, похожий на медведя. Так, что там дальше? А теперь я вижу только все мельком, как пролетает эта жизнь – вот она перед моими глазами – и плохое и хорошее, и другая любовь, не такая уж пылкая, к Николаю Забронницкому, непростая совместная с ним жизнь и опять безголосый крик – завершение брака разрывом отношений. Давно, правда, это было. Но каждый раз, когда что-то происходит страшное, непонятное, голос отказывается кричать от боли, будто встает снова перед глазами желтое лицо убиенного пионервожатого. Несомненно, только самые страшные моменты жизни вызывают этот спазм – безголосый крик. А вот и сквер. И снова ужас, страх, знакомый столбняк, вопль, которого нельзя услышать, ибо он направлен внутрь, прямо в сердце. И пусть некоторые говорят, ах ничего страшного, коль даже не пикнула. Но мы-то теперь понимаем, что есть вопли скупые, беззвучные, особые, данные тяжелой судьбой не каждому. Естественно, потерпевшая этого даже не замечает, ей кажется, что этот вопль слышен на весь свет. И поэтому ее слова «кричала не своим голосом», есть ни что иное, как чисто субъективное восприятие своей собственной реакции на… Что это? Где я? Ах, да… Не хотелось бы так вот… Тем более… Особенно когда… Впрочем, о чем я? Уж ежели на то пошло, то казалось бы… Нет, пожалуй я воздержусь. Спасибо.

Константин Несторович вроде как очнулся, тряхнул головой, и при этом парик его чуть не слетел на пол. Однако ж он был как минимум наполовину вне транса, ибо сумел вовремя водрузить падающий предмет на место, не дав случиться неприятности. Он также, как и предыдущий оратор, вынужден был срочно выпить целый стакан воды. Его зубы тоже бились о край граненого стеклянного стакана. Затем обвинитель проследовал на место и стал пальцами тихонько, но настойчиво барабанить по столу ритм марша, и если бы кто-то умел читать по его шепчущим мокрым губам, то мог бы разобрать слова следующей малоизвестной