Аэротаник - Евгений Гузеев

– Вот и я о том, что жизнь не Кукрыниксы. Пора бы провести черту между ней самой и картинкой, нарисованной художником. Но у меня приготовлен и второй вопросик. Вернее, не спрошу вас, а попрошу… Будьте так любезны, дайте мне примерить ваши очки.

Свидетельница доверчиво и покорно выполнила просьбу адвоката, который тотчас принялся их осматривать под разным углом, то приближая к глазам, то отдаляя.

– О, а ведь это мечта любого моряка, спасшегося после крушения корабля, подобно нами упомянутому Робинзону, на некотором необитаемом островке, где отсутствует магазин хозяйственных принадлежностей, как, впрочем, и табачный киоск – ни огнива, ни спичек. Вы знаете, такая вещь дорогого стоит. Я имею ввиду там – на острове. Посмотрите – стекла. Я бы вам продемонстрировал, как просто, без эксплуатации собственных ладоней добывается огонь. Но, увы, ни яркого солнца, ни прозрачной синевы неба нет над нами, а вместо этого мы видим гладко выкрашенный белый потолок и эти сверкающие лампы. Нет этого света не достаточно. А разрешите-ка примерить?

Надев очки Захар Глебович тут же принялся крутить головой, рассматривая предметы, осветительные приборы и сидящих в зале людей. Под конец он направил взгляд своих неестественно вытаращенных, возможно не только линзами, глаз на виновника данного судебного заседания и страшно вздрогнул, метнувшись всем своим телом назад. При этом руки его сделали некое защитное движение, будто на него, безоружного, собирался наброситься сбежавший от укротителя Власова тигр. Адвокат тут же сорвал с себя этот оптический прибор, чуть не сломав одну из дужек. С большим волнением и с дрожью в теле, с серьезным выражением на лице, он сразу же направился к графину с водой и выпил залпом целый стакан. При этом зал слышал дрожащее биение его зубов по краю стакана, который, к счастью, не пострадал от этого механического воздействия. Наконец защитник успокоился и продолжил, чуть, правда, с одышкой и вытирая носовым платком испарину со лба:

– Это ведь… Да тут прямо… Не знаю даже, как в себя прийти… Да-с, могу подтвердить: такие массивные линзы преломляют свет, меняют конфигурацию предметов, объектов, в том числе живых. Людей стройных делают крупными, несуразными, симпатичные их лица становятся коварными, злыми, уродливыми и на вид опасными… Нет, пожалуй у меня все. Это может быть и не столь весомый, но дополнительный повод для размышления, повод для новой переоценки ситуации, нами рассматриваемой. Возвращаю вашу драгоценность. Да, действительно, вспомнился опять же кинотеатр «Стереокино». Старые добрые времена. Вот ведь как можно по-другому видеть мир. Просто очки, не важно – стерео или такие вот, гипертрофирующие действительность. Так ведь постепенно можно забыть, как оно все вокруг выглядит на самом деле. Недаром говорят – кажется это не очень древняя поговорка – не верь, фотографии врут. Как тут не провести аналогию и не сказать: не верь, линзы врут. Спасибо.

– Позвольте и мне! – прозвучал голос в зале, приглушив эхо последней фразы адвоката. Это был почти вопль прокурора Беляева, и понимающая Марья Ивановна предоставила ему тоже возможность кое-что уточнить и задать соответствующие вопросы Людмиле Григорьевне.

– Я, господа, не задержу… Не хотелось бы так вот… Тем более… Особенно когда… Впрочем, о чем я? Уж ежели на то пошло, то казалось бы… Ну, вот видите, ситуация тянет меня прочь от того, что я пытаюсь сказать, полагаясь на свой интеллект и знания. Придется повиноваться ей, некой высшей силе. Это, знаете ли, многие поэты и прозаики пишут так. Представьте, не думают, рука сама выводит слова, собирая их в строчки, аккуратными рядами, рифмуя и так далее. А поэт – он витает в трансе, не ведая, что творит. И вот утром, подняв потную и растрепанную голову, он с удивлением находит сам себя сидящим за письменным дубовым столом, как будто даже с остатками пены у рта. В руке высохшее лебединое перо – сломан кончик, на отечном от сна лице следы предметов, на которые оно видимо упало – когда, поэт не помнит. И окурки, окурки. А пепельница, как всегда, пуста. Хотя нет – лучше трубка на краю стола, холодная, бездымная, как заброшенный крематорий, почти выветрился запах табака, и пепел – много пепла вокруг. Свеча – уже не свеча, а застывшая черная масса на дне самодельного подсвечника – простой ненужной чашки с перебитой ручкой. И вот он озирается, смотрит в окно, где свет уже маячит. И нет уж песен соловья – он не поет по утрам. В углу комнаты постель, все еще хранящая девственность, гордящаяся, как ни странно, ею. Но в конце концов взгляд его возвращается к рабочему столу. Что это? Исписанные листы, с кляксами, с профилями на полях. Пальцы тоже в чернилах. Скорее, о чем эти строки? О боже! Неужели это я? Ай да Саша, ай да… Ну и так далее, что-то о наших четвероногих друзьях, у которых тоже есть мамы, и этим поэты чем-то схожи с ними. Но это все мы знаем. Это нам знакомо. Вот и ваш покорный слуга иной раз грешит этим даром. Я не о поэзии, а о нашей с вами юриспруденции. Иной раз действительно стоит отдаться во власть высшим силам, которые скажут правду твоими же устами или выведут к ней, стоит только оставить все попытки помешать этому, то есть некоторое время держать на привязи свою несовершенную земную логику, не думать, действительно войти в транс. О нет, не пугайтесь, я не буду бить в бубен и наводить ужас древними, таинственными заклинаниями, кружась в сумасшедшем танце, не стану падать и разбивать голову о камни, не заставлю себя стоять босыми ногами на раскаленных, будто сверкающие рубины, остатках костра и дико смеяться. Я просто буду говорить, что чувствую, что вижу. Вот так вот, полузакрыв веки и закатив глазные яблоки до верхнего края глазниц, будто пытаясь заглянуть внутрь самого себя. А вижу я уже что-то… Это, кажется, горн. Да, нет сомнений. Юный пионер держит его худенькой ручонкой. Странно, что-то не так? Ах вот в чем дело. Мальчик – левша. Но для горна это не проблема. Ведь это не бас-гитара Пола Маккартни из знаменитого вокально-инструментального ансамбля города Ливерпуля – побратима нашего областного центра. Но малыш – а для нас взрослых он просто малыш – в остальном все делает правильно – правильно держит инструмент, в правильной позе стоит. Свободную руку он приложил к талии, обхватив ее боковую часть так, что спереди у него оказываются все от первого по четвертый