Аэротаник - Евгений Гузеев

– Я же говорю не о вашей женитьбе, Бальзаминов вы наш, а о возможности тестирования подозреваемых в преступлениях с помощью тех или иных специальных вопросов, то есть тестов, и, анализируя ответы на них, получать таким образом дополнительные подтверждения виновности. Учитывая то, что давеча вы сознательно отказались произнести вслух русский перевод этой знаменитой и широко цитируемой в поэзии фразы, которая благодаря ее пикантности, а также всем понятной двусмысленности, употребляется и в судебной экспертизе, по крайней мере, вашим покорным слугой, то, думаю, этот факт только добавляет сажи на вашем лице.

– Чево? Не замаравши я нисколько, какая еще сажа. Там в камере и печки-то нет. Может пыль? Да тоже вроде было ничего, терпимо.

Поплевав на пальцы, Вова все-таки на всякий случай перестраховался и проделал несколько гигиенических манипуляций со своим лицом. Не прошло и минуты, как появившаяся на лбу и носу грязноватая влага испарилась.

– Ну что ж. Тогда смело скажу я: In vino veritas, или истина в вине. Повторяю – в ви-не.

Произнеся с особой отчетливостью эту фразу, прокурор Константин Несторович, прищурив глаза, стал внимательно следить за реакцией Вовы, а именно, за движением его зрачков, век и над ними свисающих бровей, губ, возможного общего вздрагивания, изменения цвета кожных покровов лица – особенно интересовало появление пятен, сильное покраснение, хотя в счет шло также резкое побледнение – то есть за всеми возможными, связанными с чувством вины, реакциями. Однако Вова оставался таким же, каким был – слегка нервным и озабоченным какими-то своими проблемами, вроде случайной подмены обуви и тому подобного. Цвет его лица никак не изменился.

– Н-да. Ну-с. Вопрос проясняется в любом случае. Вина проступает наружу, словно неубранная осенняя листва, как только, с появлением первых лучей весеннего солнца, застарелые покровы снега подвергаются расплавлению. Ну и запахи различные неприятные также появляются, лишившись снежного покрытия. Это закономерно, и это истина. Я закончил.

Адвокат Захар Глебович Цветков тоже не захотел начинать опрос обвиняемого и свою защитную речь так вот сразу. Ситуация требовала некого предварительного размягчения обстановки. Поэтому защитник прежде всего попытался сделать все наоборот, чем предыдущий оратор. Приблизившись к обвиняемому, он остановился, встал в позу поэта, то есть скрестив руки не на спине, а на груди. Затем он даже слегка облокотился о клетку. Некоторое время с его лица не сходила уверенная, спокойная и приветливая улыбка. Он не стал носиться взад-вперед, как заключенный в камеру революционер. Он просто стоял на месте. Иногда он посматривал на Вову, но как-то легко, игриво и ласково, будто Вове было от силы 10–12 месяцев отроду, и находился он в данный момент не в клетке, а в детском манежике. Все это время Захар Глебович не то что бы явно что-то насвистывал, но имитировал губами легкомысленный и беззаботный свист, подчеркивающий незначительность и несерьезность произошедшего инцидента. О том, что это была какая-то мелодия, говорило и ритмичное движение правой ступни в такт. Судя по скорости движения ноги, вряд ли это был похоронный марш или другая какая-нибудь трагическая вещь. В свисте, однако, судья никак не могла упрекнуть адвоката, так как никакого музыкального звука до ее ушей не доносилось, за исключением периодически чуть проскальзывающего некого шипения, напоминающего звучание вроде фю-фю-фю. Но до свиста все равно не доходило, поэтому защитник не получил никакого замечания. Однако пора было переходить к делу и задать пару вопросов подзащитному. Но прежде, опять появилась в руках защитника красная книжечка, что-то в ней снова отметилось.

– Владимир… Да-с, замечательное у вас имя. О, это все знают, что простым смертным такого не дают. Сколько князей, поэтов, политиков – потрясающие люди. Матери – они ведь предчувствуют, какой-то странный механизм срабатывает… Бывает, хочется назвать сына Иудой, Адольфом, Иосифом, Лаврентием, Наполеоном…. Но нет, что-то не дает иным этого сделать… И слава богу. Но, странно, согласитесь. Мистика. Планируешь одно, а в последний момент… И вот уже в свидетельство о рождении сотрудницей известного заведения вписывается иное имя. Чернила еще не высохли. Женщина-чиновник боится сразу закрыть эти корочки, помахивает несколько секунд в воздухе, еще держа в другой руке перо. Никаких шариковых ручек – все то же скрипучее металлическое перышко, придуманное где-то после Пушкина, ибо сам он еще писал гусиным пером. Кончик пера только что искупался в ванночке с фиолетовой жидкостью и тоже подсыхает. Естественно, в таких заведениях обязательно предусмотрен настоящий чернильный прибор, массивный, красивый. И ручка не простая, особая, возможно, эбонитовая. В тот день, когда это произошло, мы знаем, времена были еще застойные. Конец, так сказать, неудавшегося и несколько затянувшегося эксперимента. Хотя отчего же совсем неудавшегося? Было… О, немало прекрасного и хорошего было. Но к середине восьмидесятых вдруг в пелене серых облаков открылась пустота – нет, не пресловутая черная дыра, а кусочек синего неба. Именно там должна была появиться, хотя бы промелькнуть, она – та самая птица, описанная Горьким… э-э-э… то есть… им воспетая. Да, именно, воспетая. Но что-то тянуло назад… Простите, вас как по батюшке? – обратился Захар Глебович, к пожилой женщине с мокрыми и красными глазами, а также с промокшим от слез носовым платком, зажатом в морщинистых руках. При этом защитник сменил на пару секунд эмоциональную возвышенность своей защитной речи на обыденный вежливый тон.

– Елена Петровна, – пробормотала мать Вовы и заплакала еще сильнее.

– Да, вот и Елене Петровне хотелось назвать сына как-то иначе, простым банальным именем, например, в честь тогдашнего генерального секретаря – последнего кремлевского старца.

Прокурор Константин Несторович, внимательно слушавший речь адвоката, насторожился и покрутил глазными яблоками, дабы срочно вспомнить имя того вождя, и убедиться, нет ли тут какого-нибудь подвоха, и вдруг вспыхнул, даже встрепенулся, сидя на своем месте. То есть, подвох был, однако. Захар Глебович же невозмутимо продолжал:

– Но нет, что-то вдруг произошло с ее сознанием, будто бы появился внутри голос. Стала она прислушиваться потихоньку к нему, советоваться. И вот там, в учреждении под названием ЗАГС, в ее руках, как мы уже упоминали, появились заветные корочки – свидетельство о рождении с именем, придуманным не ею самой, а подсказанным внутренним голосом. Чернила высохли, можно было закрыть створки документа и спрятать на груди. О, это решило судьбу мальчика – славного розовощекого карапуза. Владимир! Ну кто, носящий такое имя, решился бы стать преступником? Вслушайтесь, как благородно звучит: Владимир. А теперь представьте: Владимир – глава банды. Владимир – мафиози. Владимир – предводитель всех городских хулиганов. Неужели этот нонсенс выдерживают ваши уши,