Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– И всё же твой вопрос несколько странен и, пожалуй, даже резковат, – задумчиво и с некоторым смущением проговорил Агзам. – Словно я непременно должен бить детей. Да что я, какой-нибудь старозаветный хальфа[15], что ли?

Гаухар сдержанно улыбалась, слушая его, – впрочем, улыбка эта не была ни иронической, ни осуждающей, скорее она располагала его к откровенности.

– Знаю, вижу! – решительно сказала Гаухар. – Тебе доводилось бить.

– Да откуда ты знаешь? Почему так уверена?

– По твоему смущению вижу. Если человек никогда в жизни не бил ребят, он не удивился бы моему вопросу, скорее, мог бы обидеться, даже рассердиться.

Агзам помолчал, словно проверяя себя, потом дружелюбно ответил:

– Знаешь, попался. Вспомнил… Если правду говорить, бить не бил, но одного мальчишку как следует потряс за ворот.

– Вот видишь! Как это случилось? За что ты его?

– Да ничего особенного не произошло. Мало ли что бывает в повседневной работе сельского учителя.

– Всё же расскажи. А то ведь некоторые думают, что у преподавателя железные нервы, он всегда владеет собой – не волнуется, не сердится, не отчаивается. И детки у него все послушные, как шёлковые. Спросишь урок – отвечают гладко, без запинки, слова сами от зубов отскакивают.

Агзам с сомнением покачал головой, пристально посмотрел на Гаухар.

– Да, такие люди действительно встречаются: увидят два-три положительных факта – начинают хвалить и детей, и учителей. Но лично я не стал бы придавать особого значения таким похвалам.

– Да я и не собираюсь придавать значение, просто говорю, какие иногда складываются мнения.

Агзам опять помолчал, потом сказал уже совсем уверенно:

– По-моему, тебе не так уж интересно знать, много или мало таких благодушных людей. Ты совсем на другое делаешь упор.

– На что именно?

– Ну, как бы объяснить тебе… – Он решительно тряхнул головой, усмехнулся. – Ты хочешь сказать: «А ну-ка, товарищ начальник, выкладывай свои грешки. Не всё тебе ревизовать других. Не думай, что ты сам такой чистенький, не уверяй себя в этом». Вот что ты хочешь сказать. Что же, я не боюсь быть откровенным! Было у меня достаточно ошибок, изрядно меня колотили за них…

– И всё-таки, Агзам, подчиняйся-ка ты учительской логике! – напомнила Гаухар. – Не отвлекайся, говори последовательно. Ведь ты прежде всего учитель.

– С небольшой поправкой. Я был сельским учителем, однако это не снимает с меня…

– Не надо. Я знаю, что ты не ишан[16] в чалме.

Агзам добродушно рассмеялся.

– Откуда у меня взяться чалме! Я начал преподавать в советское время, в сельской школе. Никаких изъянов вроде бы не водилось за моим классом – третьим «А». И вдруг мои ребята подрались с третьим «Б». И какая драка была – весь класс участвовал в побоище, даже девочки. В таких случаях, сама знаешь, школа поднимается дыбом, гудит, как улей: «Это же ужас – групповая драка! И кто дрался-то? Образцовый класс, третий «А»!»

Из-за чего и как разгорелась потасовка, кто был зачинщиком – толком разбираться не стали: учителю, то есть мне, влепили строгий выговор. Разумеется, перед этим всё было как положено – и классное собрание, и школьное собрание, и родительское собрание…

В то время у нас в районо работала инспектором некая женщина, – не хочется называть её фамилию, – редкостная формалистка, чиновник в юбке. Уж очень ей хотелось наказать меня построже, в острастку другим. Я пытался разубедить её: «Наказать успеете, давайте сначала разберёмся, в чём суть дела». Она так глянула на меня, что мороз пробрал. «Ты сколько лет учительствуешь?» Отвечаю: «Второй год». – «Оно, говорит, и видно. У тебя групповое побоище, а ты антимонию разводишь: «Давайте разберёмся». О тебе надо принципиально поставить вопрос…»

Ты знаешь, Гаухар, как скверно в подобных случаях чувствует себя учитель, особенно молодой… Всё же духом я не упал. Выговор выговором, но подробное расследование в своём третьем «А» я всё же провел. Спрашиваю ребят: «Расскажите же, из-за чего началась драка. Я ваш учитель, до сих пор у вас не было секретов от меня». Долго все молчали. Наконец, развязали языки.

Оказывается, в тот день на пионерском сборе должны были принимать в пионеры мальчика из третьего «Б», звали его Агли. Это был отчаянный забияка, да и в учёбе отставал почти по всем предметам. По справедливости, драчуну и лентяю не место было в пионерском отряде, пока не исправится. Но из третьего «Б» никто не выступил против приёма Агли. Он всех запугал в своём классе. А от моего третьего «А» выступили. После долгих прений всё же Агли в пионеры не приняли.

Но как только окончился сбор, уже на улице, друзья Агли напали на моих ребят, изобличавших его на сборе. Третий «А» вступился за своих товарищей. В свою очередь, третий «Б» встал стеной за вожака, за Агли. И пошло…

Установив всё это, я воспрял духом… Сама подумай, Гаухар, – мои ребята дерутся, защищая честь пионерской организации, считают, что Агли пока что недостоин быть пионером! Я и сейчас убеждён, что им благодарность надо было объявить!.. Но дело не в этом. Через некоторое время Агли переводят в мой класс. Должно быть, этот драчун осточертел третьему «Б», а руководители школы, да и районо вместе с ними, ничего умнее не придумали, как «освежить для Агли обстановку», дескать, он в третьем «А» скорее исправится.

Но он и не думал исправляться: сидит на последней парте, грязные ладони словно напоказ выставляет, на учителя никакого внимания. Вдруг узнаю: Агли собирает с мальчишек по две копейки за посещение туалета, – кто не платит, тех не впускает. Я поразился, не хотел верить, что парнишка мог придумать такое. После уроков остался с Агли в классе. «Тебе не стыдно заниматься такой гадостью?!» – «Не стыдно», – отвечает. Он глянул в упор на меня и вызывающе рассмеялся. Знал: ему ничего не будет. Ведь сколько раз его вызывали в учительскую, читали мораль, тем и ограничивались. Вот он и привык не ставить в грош слова учителей…

Я не стал долго разговаривать с мальчишкой. Схватил его за воротник куртки и принялся трясти. Должно быть, крепко потряс. Агли заревел от страха, стал выкрикивать: «Простите, больше не буду!» Конечно, потом мне крепко досталось. Инспекторша из районо долго точила на меня зуб. Сообщила обо мне в министерство, но там, по-видимому, разобрались в деле по существу и не стали больше тревожить меня.

Агзам закончил свой