Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Такова история единственного случая, когда я «бил» ученика. Суди сама, насколько серьёзна моя вина.

Некоторое время оба молчали. Лицо у Гаухар было невесёлое, потускневшее. Она спросила:

– Ты потом видел этого Агли?

– Представь, встретил этой зимой. Он рассказал мне, что учится в Казани, в сельскохозяйственном институте.

– И Агли не напомнил тебе, как ты тряс его за шиворот?

– Нет. Разговор у нас был короткий, но вполне дружественный. Оба мы молча понимали, что между нами есть нечто похожее… ну, скажем, на тайну, о которой совсем не обязательно знать другим… Для тебя я сделал исключение. Впрочем, я не против того, чтобы поразмыслить над этим, совсем не характерным для нашего времени, случаем. При этом я попросил бы учесть только одно обстоятельство: проступок Агли – поборы с мальчиков за пользование туалетом – это нечто выходящее за грани нормального развития наших ребят. Должно быть, и реакцию учителя нельзя считать образцом для педагогов.

– А ты мог бы представить себе, что я бью… что я била учеников? – вдруг спросила Гаухар.

У Агзама даже краска выступила на лице.

– Нет, не допускаю такой мысли!

– Вот и не знаешь ничего! – вполголоса сказала Гаухар, покачав головой. – Ах, Агзам, Агзам! Не надо смотреть на меня как на святошу… Скажу больше: если бы у тебя самого не произошёл этот неприятный случай, я не осмелилась бы признаться тебе в своей выходке. Вот ведь я какая! А теперь – могу. Так вот, слушай…

И она подробно рассказала ему о тяжёлом эпизоде в собственной педагогической практике. Когда у неё в классе отчаянно подрались две группы учеников, – одни были сторонниками хвастунишки Каюма, другие защищали правдивого Гафара, – она вне себя не нашла другого способа разнять ребят, как применить силу: расталкивала драчунов, кого-то даже схватила за волосы. При этом до того забылась, что чуть было не сочла зачинщицей драки ни в чём не повинную девочку Зюбаржат.

– Как видишь, – сказала она, – и мне было над чем призадуматься. Я, разумеется, сделала для себя соответствующие выводы. Но выводы эти оказались не совсем безупречными. Я надумала извиниться перед девочкой Зюбаржат в присутствии всего класса, тогда как достаточно было сказать, что обвинение Зюбаржат оказалось ошибочным. Директор школы, возможно из жалости ко мне, постарался замять это некрасивое дело. Я тогда жестоко осуждала своё поведение. Ведь я прежде всего учительница, значит, не должна в любом случае кипятиться и уж тем более не давать волю рукам. По отношению к детям это прежде всего бесчеловечно, не говоря уже о том, что просто некультурно.

– Ты и теперь осуждаешь себя за тогдашнюю горячность? – спросил Агзам.

– А как же не осуждать! Я не хочу подражать навыкам старой школы. Речь принципиально идёт о том, чтобы усвоить на практике современную, передовую педагогику. Вот о чём я забочусь, Агзам. Я и сейчас краснею от стыда, вспоминая тот позорный случай!

– Ясно, – кивнул Агзам. – Теперь я понимаю, почему ты в начале разговора задала мне такой каверзный вопрос. Ты проверяешь, насколько я могу быть твоим единомышленником. Сразу-то ведь и не догадаешься, чего ты хочешь…

– Если бы ты умел предвидеть всё заранее, то был бы великим человеком, – перебила Гаухар. – И вряд ли я посмела бы утруждать тебя своими расспросами: у великих людей нельзя отнимать время мелочами.

Агзам рассмеялся, по привычке откинув голову.

– Ты, Гаухар, не только задира, но и умница. Язычок у тебя наточен. Но не в том дело. Я ещё не полностью ответил тебе, и ты напрасно перебила меня. Так вот, слушай… Что касается твоих стремлений быть полноценной современной учительницей – можешь вполне рассчитывать на меня. Тут я всецело твой союзник. – Он по-мужски твёрдо выговорил эти слова: «можешь рассчитывать», «твой союзник», – казалось, вкладывая в них какой-то особый, второй, может быть, главный смысл. – Ну, а в другом…

– Что в другом? – опять не утерпела она.

– Сейчас скажу и о другом… Должно быть, ты уже на всю жизнь оставила себе зарубку после допущенной ошибки, которую вернее можно бы назвать проступком…

– А как же иначе это можно назвать? – нахмурилась Гаухар.

– Ну, подожди же, – просительно сказал он. – Я ведь не назвал это доблестью, а всё же проступком… По твоим словам, ты «растолкала» или «расшвыряла» драчунов. Значит, допустила физическое воздействие, так как все твои благоразумные слова уже не могли подействовать на распоясавшихся ребят. Но вот Каюм и Гафар почувствовали толчок в спину и вдруг… образумились, пришли в себя. О чём это говорит?

– О чём? – заметно побледнев, повторила вопрос Гаухар.

Агзам только развёл руками в ответ.

– Теперь возьмём мой случай… Я поступил грубее, по-мужски. Но ведь негодник Агли был куда более испорчен, нежели твои Каюм и Гафар. Однако и он сразу скис, когда я начал трясти его за шиворот. А ведь он был достаточно испорчен! – Тут Агзам возвысил голос: – Я намеренно сказал: не избалован, а именно испорчен… долготерпением учителей… Но подожди, подожди! – остановил он, заметив, что Гаухар порывается возразить. – Упаси бог, не сочти меня сторонником физических мер воздействия. Я говорю всего лишь о разумной твёрдости учителя. О строгости, о металле в голосе, может быть – о решительности, когда учитель видит, что кто-то в классе опасно распустился и что дальнейшие кисло-сладенькие увещевания не только неуместны, но уже вредны. Мало ли средств энергичного воздействия может найти умный учитель, не прибегая к толчкам… Вместо того чтоб самому кипятиться и давать волю рукам, надо искать эти средства. Искать коллективно, сообща. Вот что я хотел сказать, Гаухар! – И спросил теперь уже в своём обычном спокойном и ровном тоне: – Ты согласна со мной?

Гаухар не ответила. Её молчание слишком уж затянулось.

– Ты согласна? – настойчиво повторил Агзам.

Она в раздумье пожала плечами.

– Я не могу так сразу ответить, Агзам… Я знаю только одно: учитель никогда не должен быть успокоенным, самодовольным. Но ему следует держаться так, чтобы ученики не замечали всегдашней его настороженности, собранности. Это не просто навык. Это искусство. Потому что ни одно чрезвычайное происшествие в классе не похоже на другое. Как и всякое искусство, работа учителя требует одарённости, творчества, не говоря уже о любви к делу.

– Ты умница! – ещё раз похвалил её Агзам.

В голосе его Гаухар уловила нотки, в которых звучало нечто похожее на восхищение. Это было приятно ей. Но сейчас же она заставила себя подумать: «Мне только показалось. Впрочем, неважно. Самое главное – чтоб Агзам был искренен».

Она заговорила о трудностях в работе учителя; вспомнила о «технариках» Миляуши, о