Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

письменные свидетельства есть! Ждёте, небось, что я сейчас паду на колени: простите, люди добрые, каюсь, по моему приказу убили лучшего из лучших – библиотекаря Вязинцева! Судите, братцы, построже! Это я, мерзавец, натравил своих извергов на широнинскую читальню! Я, лихач бессовестный, на грузовике задавил читателя Егорова!

– Воспринимать это как признание? – презрительно спросила Маргарита Тихоновна.

Цех взорвался криками. В адрес Марченко уже полетели оскорбления. «Мразь! Подонок!» – шумели наши соседи. Глаза Маргариты Тихоновны светились яростным торжеством.

– Товарищ Марченко, не юродствуйте, – недовольно буркнул Терешников. – Говорите по существу!

– Сейчас, – горько произнёс Марченко, – начну… Только у моего рассказа есть эпиграф, если позволите. Живой эпиграф… – он сделал жест.

Двое наблюдателей вывели закутанного в простыню Колесова. Он с трудом переступал ногами, фиолетовый набрякший отёк почти поглотил правый глаз, разбитый рот опух, бледный мученический лоб пересекала чёрная прядь, похожая на ласточкин хвост. Увидев Маргариту Тихоновну, Колесов попятился, застонал и беззащитно, по-детски прикрыл лицо ладонями.

Марченко подошёл к нему.

– Вадим Леонидович, – запричитал он, – ты потерпи, родной… – осторожно снял простыню, затем посторонился, держа её, как тореро плащ. Были видны лишь разбитое лицо Колесова и ноги до колен.

– Вот так допрашивает широнинская читальня! – Марченко, точно заправский фокусник, убрал простыню.

Тело Колесова покрывали многочисленные алые порезы, на животе и груди отвратительно багровели язвы ожогов, повторяющие контуры утюга.

Марченко обвел собрание гневным взором:

– В концлагерях над пленными так не измывались! Вадим Леонидович, покажи спину!

Колесов медленно повернулся, и Марченко подтвердил увиденное:

– Широниская читальня возродила древнее палаческое средство – нарезание ремней!

На щеках Маргариты Тихоновны выступили красные пятна.

– Товарищи, не верьте… – она беспомощно оглянулась.

Марченко, сполна насладившись всеобщим замешательством, перешёл на визг:

– Да любой из вас после подобных пыток сознается даже в убийстве Тутанхамона! Показания, выбитые широнинскими садистами, – это кровавый блеф! Вадим Леонидович, сам скажи…

– П-простите, товарищи… – вымолвил, заикаясь, Колесов. – Я… Я… – К моему удивлению, он начал врать: – Мы… мы приехали, Селиванова спросила: «Где деньги?». Я передал пакет, А-алик п-попросил книгу, Шапиро дал, а она запакована. Алик стал разворачивать, Селиванова говорит: «Вы нам не доверяете». А я говорю: «Доверяй, но проверяй». Они пригрозили забрать Книгу, я им: «Тогда деньги отдайте, или мы в Совет пожалуемся», – а Селиванова: «Никуда вы не пожалуетесь!» – и шилом Алика в шею… – Тут Колесов разрыдался. – Я отказываюсь от всех показаний! Фашисты проклятые! Твари! – он ткнул пальцем в нашу группу. – Я отказываюсь! Фашисты! Отказываюсь!

– Это же провокация! – звонко крикнул Луцис. – Посмотрите, да у него раны совсем свежие! Гореловские его сами только что разукрасили! – но его слова потонули в общем шуме.

Было ясно, Марченко махом отыграл свои позиции:

– Наш читатель Колесов оклеветал себя под чудовищными пытками. Прошу считать его письменные показания недействительными!

– Клянусь! – Маргарита Тихоновна, приложив руку к груди, увещевала собравшихся. – Ну, может, пару раз двинули для острастки! Никто его не пытал!

– Я потрясён! – сказал Терешников. – Не знаю, что и сказать… Во всяком случае, пока не выслушаю позицию товарища Марченко.

– Уважаемые единомышленники, – начал тот, едва шум чуть поутих. – Вчера мы потеряли трёх товарищей, один изувечен. Доброе имя нашей читальни облито грязью… А началось всё, когда библиотекарь Вязинцев предложил мне приобрести не легализованную в Совете библиотек Книгу Памяти.

– Вы бессовестно лжёте! – вскрикнула Маргарита Тихоновна.

– Селиванова, не перебивайте, – встрял Терешников. – Вас слушали внимательно. Продолжайте, товарищ Марченко.

– Посредничество между нами осуществлял читатель Борис Аркадьевич Шапиро. Некоторые пытались здесь выставить его в виде злого гения широнинской читальни, но у меня на этот счёт сложилось иное мнение… Вязинцев назначил умеренную цену – десять тысяч долларов. Наша читальня быстро разрослась, одной книги не хватало. Вязинцев же объяснял свой поступок тем, что денег на легализацию в Совете библиотек у них нет. В качестве аванса Вязинцев получил от нас задаток в пять тысяч. Увы, никаких бумаг у нас нет, да и не могло быть. Всё делалось под честное слово…

– Мер-рзавец!

– Кто? Вязинцев? О, не ругайте его, – гадко улыбнулся Марченко. – О покойниках или хорошо, или…

– Вы! Вы – мерзавец! – клокотала Маргарита Тихоновна. – Двуличная тварь! Убили Вязинцева, а теперь ещё и пытаетесь оболгать его!

– Я попрошу! – вдруг разозлился Терешников. – Последнее предупреждение!

– Благодарю, товарищ Терешников, – Марченко с издёвкой поклонился и затем продолжил: – Книгу мы, разумеется, не увидели. Шапиро говорил, что в день смерти у Вязинцева вроде были деньги – наш аванс, который пропал. На просьбы рассчитаться с нами широнинцы отвечали что-то невразумительное про траур и просили повременить. Месяц за месяцем нас через Шапиро кормили отговорками, возвратить аванс отказывались. Оставалось ждать и надеяться на порядочность широнинской читальни. Мы долго не хотели признаваться себе, что нас попросту кинули. Обратиться с жалобой в Совет не решались – сговорившись с Вязинцевым о Книге, мы сами преступили закон. Расписок не было, и в случае чего широнинцы бы всегда открестились от нас. Словом, мы попали в ловушку… Неделю назад с нами неожиданно связался Шапиро и сообщил, что широнинская читальня готова продать Книгу, но цена выросла до двенадцати тысяч. Выхода не было, мы, отдав аванс, соглашались переплатить. На встречу я отправил четырёх наших читателей. Что с ними произошло, вы знаете. Трое убиты, один изувечен, деньги – семь тысяч – похищены. Это была спланированная финансовая афёра. Подробнее расскажет пострадавший товарищ Колесов…

Лысина и лицо Игоря Валерьевича Кручины налились кровью. Тимофей Степанович рванул ворот рубахи. О чём-то зашептались сёстры Возгляковы, а мать их, Мария Антоновна, вздохнула и нахмурилась. У Тани побелели губы. Переглянулись Оглоблин, Ларионов и Пал Палыч.

– Во как он повернул… – зло восхитился Сухарев.

Луцис потирал висок:

– Я с самого начала подозревал, что всё так закончится…

– Товарищ Марченко, – возразил нервно Терешников. – Подождите, ради бога! Читатель Колесов пока не может выступать полноценным свидетелем. Меня больше интересуют показания Шапиро. Товарищ Селиванова, ведите его сюда, надо рубить этот гордиев узел!

– Ну-ну, – Марченко оскалился. – Щас, приведут они!

Маргарита Тихоновна уже справилась с растерянностью:

– К сожалению, мы не можем пригласить Шапиро.

– Не можете?! – Терешников удивлённо взметнул брови. – Почему?

– Он скрылся. Сбежал. Ещё вчера. И, конечно, оповестил своих хозяев. Теперь товарищ Марченко может клеветать сколько душе угодно.

– Протестую! – бойко откликнулся Марченко. – Клевещет здесь товарищ Селиванова! Я говорю чистую правду!

– В ваших подлых бреднях напрочь отсутствует логика. Большинство присутствующих здесь хорошо знали Максима Даниловича. Он никогда не стал бы утаивать Книгу, а тем более продавать её.

– Вот я, к примеру, не знаю, что мог, а чего не мог ваш покойный библиотекарь, – парировал Марченко.

– Ну хорошо, почему вы не допускаете, что если бы у нас была вторая Книга Памяти, то мы бы легализовали её сами?

– Налог на легализацию достаточно велик, а у вас читальня небольшая, хватает одного экземпляра, почему бы потихоньку не продать его коллегам побогаче? Пусть они тратятся. Чего греха таить? Так многие делают, и Совет