Аэротаник - Евгений Гузеев

слушала его пламенные речи, небось, открыв варежку на все 100. Развалилась, естественно, перед ним в осмысленно-легкомысленной позе, ногу на ногу положив, с сигаретой в красивых ухоженных пальцах. Темно-вишневый маникюр, черные матовые чулочки, смелый оригинальный прикид, импортная косметика, ну и фигура – жертва аэробики, стройная, изящная, без этой ихней дебелости. Такая в обморок не рухнет, как те барышни с гемоглобином 80 из романов. В общем показалась она Александру Сергеевичу загадочной и волшебной незнакомкой, практически феей и вершиной совершенства. Тем более она больше помалкивала, слушала только. Пушкин, конечно, не выдержал. Ну, а что с него взять – поэт 19 века. Влюбчив, как у них это принято ввиду ограниченности иных развлечений. Тем более сидит тут взаперти уже ни один день. Ну и она, видно, тоже клюнула на эту весьма оригинальную, несовременную и странную персону, появившуюся откуда-то в моей квартире. В общем бдительность потеряла. А то, что этот тип есть ни кто иной, как сам Александр Сергеевич Пушкин – не поняла, в джинсах ведь парень, как и все. Думала, надо же как умеет косить под поэта прошлого, большой оригинал. На меня она, кстати, стала как-то презрительно зыркать, когда я появлялся. Мол не толкайся тут, не путайся под ногами. Это в моей-то собственной квартире. Ну, а я – где уж моей простой натуре конкурировать с такими личностями, как этот ее странный и безумно интересный собеседник. Я человек конкретный, современный, с творчеством у меня никак, нет талантов. Ладно, я все понимаю, флирт и тому подобное, но лишь бы до это самого не дошло… Да еще и в моей квартире приватизированной. Чувствую, ножку увидеть, или поцелуйчик в щечку – этому приятелю маловато будет. А когда Наташка наконец свалила домой, Пушкин весь вечер не мог сосредоточиться на телевизоре, хотя классный футбольный матч шел, ходил по комнате, а потом всю ночь не мог уснуть, пытался родить стихотворение (я ему из старой школьной тетрадки листочек выдрал по его просьбе). Но, видимо, обстановочка как бы не та. Ну что тут у нас романтичного – ни свечей, ни антиквариата, ни камина, ничего такого ему привычного. Пера гусиного – и того нет. Вот шариковая ручка, бери и пиши. Он промучился всю ночь да и выбросил листок исписанный в мусор, разорвав на части. В общем остался недоволен собой. Но я, конечно, сообразил и эти обрывки сохранил для протокола, склеил скотчем и кое-что разобрал, хотя многое было перечеркнуто и рожи всякие нарисованы на полях. Вот этот стих. До Пушкина (того) далече, это точно. Это я и сам понял – учился же в школе.

Судьба, незримая как ночь,

Сюрпризы чудные приносит,

Плащем укутанного прочь

Меня во мрак с собой уносит.

Я как слепой ищу пути,

Спадая ниц, тропу теряя,

Но мне господь сказал: иди,

Окно в мир новый отворяя.

Здесь чудно все, огонь горит,

Но нету пламени в том свете,

Шкатулка рядом говорит

О том, что делается в свете.

А тот ларец, что у окна —

Его картина оживает,

Танцует дева, но она

Меня не видит и не знает.

Сей пир чудес – не сон в гульбе,

Смотрю в окно на гладь дороги:

Несутся сами по себе

Кареты важные и дроги.

Строка за строчкою бежит,

Сюрприз мне муза учинила:

Перо в моих перстах дрожит,

И не кончаются чернила.

Их всех чудес не перечесть,

Но есть одно пера достойно:

Она прекрасна как мечеть,

Как кипарис библейский стройна,

Рук обнаженных белизна

Стыда земного не знавала.

Чуть утомленная от сна,

В моей душе опять весна,

Проснувшись, медленно вставала.

Прочитал и убедился окончательно: влип опять Александр Сергеич. Чувствую, дай ему сейчас, сию минуту волю, так он какого-нибудь крепостного мальчонку подловит, чтобы послать к ней, к Наташке, с записочкой коротенькой, мол, встретиться сейчас, срочно, не выдержу, ангел мой, до рассвета. Ан-нет, с крепостным правом покончено, холопов нет, а к телефону я его не приучил пока. Не фиг. Ну, в общем маленько ревную, а что поделаешь. Я ведь тоже человек. Мы ведь с Наташкой еще не совсем в разводе. Ну может быть сомневаемся – это да. Вообще-то этого парнишку я хорошо знаю и знаю, что ничем другим, кроме, дуэли вся эта история закончиться не может. А где я ему тогда пистолеты откопаю? Бандитам каким-нибудь платить или этим – охранникам? Да и вообще, надо ли мне это. Здоровье дороже.

В общем, как в воду глядел. Наташка зачастила к нам и даже с дуру как-то по-другому стала одеваться, локоны идиотские появились на башке, миниюбки подменились целомудренными, но элегантными нарядами. Думает, что похожа теперь на Татьяну Ларину или какую-нибудь Анну Керн. Дальше некуда. Короче крыша тронулась. Естественно, без меня, пока я на работе, тут уже черте что происходит. Я не выдержал и маленько повздорил по поводу подружки своей с Пушкиным. И между прочим в порыве чувств я ее женщиной легкого поведения обозвал, используя иную терминологию – нашу, более компактную и привычную, которую иной раз для приличия блинами подменяют. Правда, оказалось, что слово это старое, знакомое даже Пушкину. Я-то думал, что такие словечки где-нибудь в двадцатом веке придуманы, а благородные люди прошлого их не знали. Но Пушкин знал – уж больно сильно как-то вздрогнул и покраснел. Понятно, поэтам такой поворот событий только и подавай. Милостивый государь, да как вы смеете, порочить благородное создание, где это видано, экая дерзость. Примите вызов, я должен защитить оскорбленную деву. Я говорю, ладно, будем драться, коль ты настаиваешь. Правильно ли, что я выбираю оружие? Отвечает: ваше право, сударь. Только, говорю, никаких секундантов. Ничего не выйдет из этого, да и менты тут же появятся, кто-нибудь да настучит. Считаю, что лучше всего стреляться прямо здесь в квартире. Ну что ж, отвечает, согласен и на это. Пистолеты, говорю, беру на себя. А сам вспомнил, что у племянника есть пара пугачей этаких идиотских в стиле «космические войны». Ну, понятно, на батарейках, но с шумом и красным светом. С непривычки впечатляет. Вот, думаю, попугаю парня. Будешь,