Аэротаник - Евгений Гузеев

Я вообще, наверно, наивным был до недавнего времени, до этой истории, и думал, что это мы все такие продвинутые. А все эти пушкинские герои или его собственные увлечения и любовные романы были ничем иным, как устными признаниями в любви, поцелуями в беседках и закрытых каретах, ну и прочие так называемые лобзания на скамейках. А все остальное более конкретное интимное – да разве ж можно, да как вы могли такое подумать. И не только Пушкин, вся литература того времени так построена – ежели намеков не понимаешь, то покажется, что все их любовные утехи оставались на уровне наших детских забав – им этого хватало. Как дети говорят – игра в зажимбольчик. А нынче у нас даже подростки, и те такое вытворяют… Ведь даже в моем переходном возрасте такого раньше не было. Я сам когда-то в 14–15 лет все еще марками увлекался, кружками домпионеровскими всякими и прочей ерундой, хотя давно ли это было. Так что по этой деградационной аналогии тогда 200 лет назад – вообще ничего не должно было быть, кроме чтения библии, даже у взрослых. Но это, конечно, только с математической точки зрения. На самом деле все это не совсем так пропорционально и логично. И все же такое вот у нас сложилось впечатление, что в те времена даже у взрослых людей все эти забавы дальше флирта какого-нибудь и «ручку поцеловать» особо не продвигались. А иначе, кто б нам дал на школьных уроках литературы изучать такие произведения русских поэтов и писателей, в которых прямым текстом расписывалось бы, что подразумевается, например, под любовным свиданием или романом. Но на самом деле, это, видать, цензура так постаралась и сбила с толку наше поколение. Все там у них было и может быть похлеще чем у нас многих. Взять меня, например. Вспомнить даже нечего. Но это ладно… Не будем отвлекаться, вернемся ко мне в квартиру, к нашему с Пушкиным поединку.

Итак, дуэль. Договорились на утро. Я как раз только в вечернюю смену должен был идти работать. За пистолетами сгонял в предыдущий вечер, пришлось племяшу сто рублей дать за прокат. В общем наступило это самое утро. Почему в пять утра для этого надо было вставать – не понимаю. Но и это – пес с ним… Выпили мы с Пушкиным спозаранку по кофею и разошлись в стороны. Тряпки мои он с утра проигнорировал и был в том, в чем появился когда-то. Как пистолет работает, то есть куда нажимать, я показал предварительно и будильник завел. Договорились, что как только зазвенит, будем одновременно друг в друга пулять. Кто первый успеет, тот и в дамках. И непонятно было, сколько придется ждать – минут пятнадцать-двадцать или меньше. В общем стоим, как два идиота, целимся, ждем сигнала. Я играю свою роль и дантесовскую рожу строю, хотя сроду его не видел, даже фотокарточки, как он там выглядел. А соперник мой тоже стоит с надменным лицом и побелел весь, словно посмертная маска Пушкина. Ну, я автолюбитель со стажем, реакция у меня что надо, да и будильник мой – я за долю секунды чую по утрам, когда эта сволочь вот-вот должна зазвенеть. Проходит некоторое время, и звон этот ненавистный и противный наконец раздается. Я, естественно, первым мгновенно реагирую и нажимаю на пластмассовый курок. Происходит черте что, какой-то дикий ужас, вой, треск, гром с молниями и прочими световыми эффектами. Соперник мой с перепугу аж пистолет подбросил вверх, а вот на свой курок так и не нажал. И тут же, смотрю, падает он на ковер – в смысле, не только пистолет, но и сам Пушкин. Ну шутник, думаю, не обманешь. И все равно, жалко его как-то стало. Он ведь на полном серьезе, а я дурачусь. Что-то во мне даже перевернулось. Подумал, зачем все это нужно было. И вообще какое-то нехорошее предчувствие вдруг появилось на душе. Эх, думаю, брат Пушкин, давай-ка как-нибудь по-другому будем жить. Ведь столько еще всего хотелось бы у тебя выспросить, узнать, а мы этакой вот детской ерундой занимаемся. Чушь какая-то, бред собачий. В общем, подошел ближе и вдруг похолодел: живот поэта был прострелен, а из раны сочилась настоящая алая кровь. Я растерялся и, не зная что предпринять, содрал с раскладушки простынь, чтобы перевязать хотя бы рану. Я все еще думал, что это какой-то фокус, ну не может такого быть. Сюрприз от племянничка? Но Пушкин сделался еще пуще прежнего бледным. Все лицо его покрылось крупными каплями влаги. И потом его глаза… Они как будто смотрели и в этот мир и куда-то еще, внутрь или в некое запредельное пространство. Я увидел этот взгляд и, наконец, поверил в то, что действительно ранил поэта, причем смертельно. Моя это работа. Не знаю, каким образом, но это сделал именно я. И я уже знал, что Пушкин умрет от этой раны.

Раненый мною поэт явно страдал от боли, но, как мне показалось, старался сдерживать себя, не издавая ни звука. Так смотрел он беззлобно на меня и что-то шептал, не давая себе воли ни закричать, ни застонать. Я ему, мол, да ты не стыдись, брат Пушкин, боли своей, стони себе на здоровье и тебе будет легче. Нет, говорит, жена услышит, и смешно же чтоб этот вздор меня пересилил. Ну вот, думаю, и жену теперь вспомнил. И тут, вдруг, холодно как-то стало в квартире. Конечно утро было раннее, но все же не зимнее, вон лето за окном в первых лучах солнца купается, пение птиц через открытую форточку доносится. Нет, решаюсь я, придется скорую вызывать, куда ж деваться. И милицию заодно. Что ж это я стою и руки опустил, чего боюсь? Пускай меня вяжут, а его спасают. Нельзя же ничего не предпринимать. Посмотрел снова на Пушкина, много ли крови простынь впитала, и вижу, что тело его, к моему изумлению, оказалось укрытым до подбородка откуда-то взявшейся черной шинелью. Черная ткань была запорошена настоящим зимним голубоватым снегом, окропленным местами алой кровью. Глаза Пушкина были уже закрыты, но он тотчас открыл их, когда почувствовал на себе мой взгляд. Свет в них был добрым, прощающим и в то же время чуть виноватым. Появилась слабая улыбка на лице и снова пропала. Пушкин вдруг потянулся всем телом