Аэротаник - Евгений Гузеев

ко мне, силясь что-то сказать, даже попытался приподняться, но так и не смог – рухнул снова на ковер. Снег стал быстро таять и исчезать, а с ним и тело Пушкино вместе с кровавым пятном на ковре. Все растаяло как льдинка, но не оставило ни капли влаги – ни воды, ни крови. Осталась на этом месте лежать лишь смятая, вся белая и без алых пятен простыня, на которой проспал эти несколько дней пришелец-поэт из прошлого. Я вздохнул, огляделся, собрал с раскладушки остальное белье и отнес все в ванную, бросив в корзину для белья. До субботы подождет.

Моя Наташка посчитала, что квартирант мой был таким же козлом, как и все ее бывшие мужики (не считая меня – я вроде ничего). Поиграл и оставил. Уехал, не написав записочки с номером мобильника или адресом. Когда мы помирились, я уж ей не стал рассказывать сути всей этой истории. Она не поймет и не поверит. У нее сейчас другое на уме. Теперь вот замуж за меня хочет. А поэты ее почему-то больше не интересуют.

Аэротаник

Роман-кинокартина (широкоэкранная и цветная)

Три части пролога

Гулькин нос и др

В старые добрые времена пеший люд, бродя по пыльным дорогам и тропинкам, не считал ни километров, ни верст, ни миль пройденного пути, поскольку не знал этих единиц измерения. До тех пор, пока на обочинах не появились полосатые, черные, белые и прочие указатели и столбики, дорога измерялась шагами или, например, трубками – сколько выкурил трубок в пути. А может и чем-то другим подобным. Но ведь каким-то способом и жизнь человеческую тоже мерили? Трубками и шагами ее измерить, пожалуй, очень непросто. Тогда, скорее всего, – гулькиными носами. Именно, именно. А чем же еще?

Так вот… Некому господину, малозаметному серенькому герою этого повествования, жить оставалось всего с гулькин нос. Не более. Он об этом, естественно, и не догадывался, ибо состояние дел его было весьма недурным, а здоровье не вызывало серьезных опасений. Но коварная старуха-смерть уже поставила галочку в свою черную записную книжку напротив фамилии этого господина и потихоньку обдумывала, чем бы его, в каком месте и как. То есть вопрос «когда» уже был решен. Конечно, кто-то ехидно заметит: а это смотря с какой гулькин нос. Другой же спросит: что это, я извиняюсь, такое – гулькин нос, а почему не что-либо иное, хотя бы – мышиный глазок, тараканий ус или лисий хвост? Возможно, что где-то, когда-то использовалось и это и другое. Но все же память человеческая выделила и сохранила почему-то именно ту древнюю, а также наиболее распространенную и удобную единицу измерения жизни наших предков – гулькин нос. Так вот, если правду говорят ученые, изучающие обычаи наших волосатых и грубоватых предков, то ими придуманный гулькин нос – это приблизительно три года человеческой жизни. Согласитесь, ведь это так удобно – измерять жизнь гулькиными носами. Так же, как легче считать трубки, нежели шаги. В шагах то все равно запутаешься. Выходит, значит, что жизнь современного человека в среднем может длиться 25 счастливых гулькиных носов, а ему – нашему герою – сейчас, в 1908 году, оставался только один последний гулькин нос жизни. Всего лишь один. Не дотянет он до 1912-го года, когда произойдут события, описанные в этом романе. Так что и не быть ему героем этой истории. Зато он самый, что ни на есть, главный герой предисловия. Вот какие оказывается бывают. У самых главных героев этих событий впереди еще много счастливых гулькиных носов. О них (о главных героях) чуть позже – в двенадцатом году. А сейчас, в 1908 году, кое-что о нем.

Фамилия – Липсон. Нетипичный американец, ибо не улыбается и не демонстрирует напоказ свои белые, как клавиши рояля, зубы. Что касается типичных американцев, то они улыбаются, хоть их палкой бей, хоть булавкой коли… И бьют, кстати, и колют. Не всех, конечно, избранных. Но улыбаются все. 0, об этих американских улыбках столько понаписано… И песен, и стихов, и прозы. Но вернемся к Липсону, который пока еще был жив и который не улыбался.

На вид лет сорок с жирным хвостом. Был бы женщиной, мы бы заинтересовались размером этого хвоста. А так, чего уж там… Вот ведь и лысеть уже начал. К счастью не с макушки, а где-то со лба. Из двух зол самое меньшее. Но может кто-то предпочитает наоборот. Хотя, какая к черту разница, если жить этому джентльмену оставалось с гулькин нос. А пониже лысины на лбу у него уже появились три морщины – одна над другой, от виска до виска. Было бы пять – можно было бы ноты писать. И это тоже – для зрелого возраста не самое позорное клеймо. И как будто больше ничего примечательного. Профессия – гуманней быть не может – врач. Офтальмолог. Кому не понять – глазник. Сам, правда, вынужден был напяливать на нос пенсне. Что, кстати, под этим подразумевать – сапожник без сапог или наоборот – в сапогах? В остальном был здоров, ничем не болел, если, конечно, не считать мелких неприятностей по мужской части. Но ведь сороковник с хвостом, что тут удивительного.

Все было спокойно, все было тихо и стабильно. Никто убивать его не собирался. Кирпичи и огромные сосульки падать на его голову тоже не изъявляли особого желания. Смертельных болезней не ожидалось. Время мирное. Какого ж дьявола он должен был вдруг раз и загнуться? И уже буквально через какой-то там гулькин нос.

Не из тех ли он сверхчувствительных джентльменов, которые всю жизнь должны бояться укуса пчелы или, скажем, яда тещи? Это к Липсону тоже не имело никакого отношения. А впрочем нет, что-то было как раз на то похоже.

Дело оказывается заключалось вот в чем: Липсон был удачливым дельцом, тайным миллионером (почти), удобно прикрывающимся своей гуманной работенкой. Но в его душе таилась любовь и самая настоящая, которой он остался верен на всю жизнь. Этой первой и единственной любовью его была… то есть были – деньги. На каком месте была жена, трудно сказать. Но деньги были точно на главном первом месте. И если их отобрать у Липсона, то все его стабильное (не считая уже появившейся вышеупомянутой мужской части) здоровье, подогреваемое любовным пламенем, в две секунды превратилось бы в то, что стало бы с воздухоплавателем, потерявшим свой горячий воздушный