Аэротаник - Евгений Гузеев

Роза успела уснуть и от удара не открыла своих лошадиных очей, однако проснулась, как только услышала пулеметную очередь громких, но до боли знакомых слов и выражений на языке своего хозяина в его собственном исполнении. Лошадка, видимо, со временем уже приобрела кой-какие языковые навыки и, понимая основные команды, выполнила требование хозяина – тронулась с места.

Если бы Роза была более разумным существом и серьезно занималась иностранными языками, то непременно приобрела бы венгеро-английский словарь (всего каких-то 60 центов). И каково было бы ее удивление, если бы она не смогла найти в словаре ни одного подобного словца из тех, что знала в течение многих лет. Хотя большинство из этих слов и выражений можно было бы отыскать в каких-нибудь специальных филологических словарных изданиях, предназначенных скорее для научных целей, а не для широкой читательской аудитории.

Итак, медленно набирая скорость, желтое средство передвижения повезло Липсона в туристическое агентство. Под конец заданного маршрута желтое такси даже умудрилось обогнать похоронный катафалк. Липсон ехал молча, прислушиваясь то к цоканью копыт, то к стуку своего сердца, путая их. Песен он не слышал, будто они не звучали. Последних вздохов уходящей весны за окошком он не замечал, будто она уже не дышала. В кабине еще чем-то пахло – скорее козлом, чем лошадью. Липсону было все равно – хоть куриным пометом, хоть навозом. Он чувствовал только запах денег, а не тот, что стоял в воздухе. Запах, правда, исходил опять же от водителя, который не мылся всю зиму – ждал хорошей погоды. И дождался, но решил все-таки еще немного повременить и дождаться лета.

Сибирь

Итак, 30 июля того же 1908 года группа американских туристов во главе с чернокожим экскурсоводом, одетым в меховой костюм чукотского охотника, шла неторопливым шагом по сибирской тайге, наслаждаясь чудной безветренной погодой и удивляясь красотам здешней природы. Было жарко. Группа в составе тридцати туристов растянулась чуть ли не на четверть мили. Чарли – экскурсовод и руководитель группы – на ходу махал огромной указкой то влево, то вправо, показывая туристам различные чудеса природы тайги – деревья, кусты, цветы, животных, особенно таких как тигры, медведи, хорьки, белки, бабочки, клещи и т. п.

Не отставали от Чарли только двое. О них стоит рассказать поподробней, так как случайно и неслучайно они станут свидетелями многих важных событий, которым посвящены страницы этого повествования. Это были две совершенно разные личности – различные и внешне, и по характеру. Может быть именно это и делало их везде и всюду неразлучными, словно орел и решка. Правда, если мы назовем одного из них, скажем, Оптимист, то второго все же не стоит автоматически считать Пессимистом. Скорее всего его нужно прозвать Скептиком. Да, пожалуй это более правильно. Ведь каждый раз, когда Оптимист уверенно и с оптимизмом предсказывал благоприятный исход тех или иных событий, строя из неопровержимых своих доказательств целые башни, Скептик одним коротеньким словом, как пинком, выбивал основу всех этих небоскребов, и все кирпичи сыпались на голову бедного Оптимиста. А тот, не сильно расстраиваясь, переходил к другой теме их вечного спора.

Вообще Оптимист любил доказывать свою правоту не только аргументами, но и жестами, движениями, позой, торжествующей улыбкой и особым блеском своих рыже-карих глаз. Он был худой и длинный, годами носил один и тот же, несколько засаленный, но к счастью отвергнутый молью, черный сюртук и такого же типа шляпу-котелок-цилиндр или бог его знает, что это был за странный головной убор. В руках его была несуразная, тонкая и не совсем прямая черная трость.

Скептик же был более элегантен, предпочитал яркие клетчатые сюртуки, бабочку менял по нескольку раз за день. Исключением был лишь любимый кепи – всегда один и тот же, тоже клетчатый, с ушками, пристегнутыми на макушке одной пуговочкой. Он был крепышом, небольшого роста, обладал крепкой, похожей на розовый пенек, шеей. Он не был ни белобрысым, ни черным. Цвет его волос был каким-то правильным – самым подходящим для него. Над верхней губой, лучше сказать под носом, аккуратным квадратиком располагались ухоженные пикантные усики. Крепыш ровнял их ножницами каждое утро. Трость его была крепкой, как и он сам. Она была из дорогого дерева, с ручкой в виде львиной лапы (вряд ли кошачьей).

Скептик ходил всегда только прямо, он и смотрел тоже строго только вперед. Это был образец симметрии, которую нарушала лишь единственная трость. Странно, что не было другой – для симметрии. Его возражения были короткими и прямыми. Он всегда был уверен в своей правоте, даже если ошибался. Если он курил, то его папироса никогда не перемещалась из угла в угол рта, он всегда держал ее ровно посередине, тотчас под своими усами. Когда же он иной раз тремя пухлыми своими пальцами вынимал папироску изо рта, то отводил ее не в сторону, а только вперед и прямо, точно в том направлении, куда двигался сам или смотрел, и куда всегда был направлен его чуть вздернутый округлый кончик носа. Дым, выходящий ровного отверстия чуть вытянутого вперед розового кольца его губ, уходил точно в том же направлении – вперед, опережая хозяина. Даже кольца дыма летели сначала только вперед, по ходу движения Скептика. Правда в этом случае Скептик чуть опускал руку с папироской вниз, чтобы пропустить эти летящие произведения искусства и тем самым не нарушить симметрии.

Вместе же эта пара со стороны выглядела примерно так: вот идет, не поворачивая головы, только прямо, Скептик. Рядом худой, как длинная жердь, Оптимист: он семенит, меняя постоянно скорость и место положения относительно скептика. При этом он забегает то вперед, то оказывается сзади, то с правой стороны от Скептика, то с левой.

Забегая вперед, ему часто приходится двигаться задом наперед, так как он пытается заглянуть в непроницаемые глаза Скептика, надеясь увидеть, наконец, согласие и солидарность. Меняя позы, оптимист становится похожим то на знак вопроса, то на восклицательный знак. Но ничто не помогает. Скептик имеет всегда и на все противоположную точку зрения.

Как раз в тот момент, когда Чарли тыкал своей указкой в очередного хищного зверя (кажется это была рысь), между Оптимистом и Скептиком завязался следующий разговор:

– Эх, как славно в этих местах смотрелись бы жирафы. Вы не находите? – начал Оптимист. – Представляете, этакая пятнистая длинношеяя тварь на фоне этих чудных сосен. Красотища!

– Сдохнут.

– Простите, что вы сказали?

– Я говорю, сдохнут.

– То есть, как это сдохнут? Да здесь жарища не хуже африканской.

– Зимой сдохнут.

– Ну, знаете ли… Ну,